Альфа Боо

И чувствовал себя в книжках как дома. Отчасти потому, наверное, что поначалу думал, что такие, как я, тоже бывают только в книжках.

Я родился девочкой. Но уже, наверное, годам к шести понял, что совершенно не хочу носить платья и играть в куклы. И чем старше я становился, тем больше я убеждался в том, что природа что-то где-то напутала, создавая меня. Я должен был родиться мальчиком, я чувствовал себя мальчиком. Становилось все хуже и хуже, пока во мне не началась эта бесконечная война. А последние годы это больше похоже на ковровую бомбардировку.

Причем, водородными бомбами. И мое единственное убежище – снова рассказы и книги. Писать и читать. Читать и писать.

Отец ушел от матери, когда я был еще совсем маленьким. Я не виню его – с моей мамой трудно ужиться. Она не плохая, но слишком близко все принимает к сердцу, а еще она певица, и поэтому у нее тонкая, не сказать истеричная, душа. И это просто невыносимо местами. У меня нет ни братьев, ни сестер, и это очень грустно. Мне всегда хотелось, чтобы у меня был старший брат, с которым я мог бы делиться своими переживаниями и просить советы.

У меня даже друзей нет, потому что мои сверстники кажутся мне слишком глупыми. Меня всегда тянуло к тем, кто старше. Наверное потому, что я сам далеко не чувствовал себя подростком.

Я работал в сувенирном магазине в музее этнографии. Мне там ужасно нравилось, потому что я мог сколько угодно бродить из зала в зал в свободное время, а еще моим начальником был Гаспер, сам историк по образованию, очень умный и интересный человек.

Он все время рассказывал мне что-нибудь. Сначала я просил об этом, а потом он привык настолько, что начал пичкать меня разрозненными знаниями без подсказок. И я был счастлив. А еще он совершенно спокойно относился к тому, что я, ну, мальчик… вернее, поначалу я откликался на свое настоящие имя, стеснялся, но однажды после смены он отвел меня в сторонку и попросил объяснить, что со мной происходит. Тогда я рассказал ему все, и он просто кивал и слушал, а потом улыбнулся и молча переделал мой бейджик. Я тогда чуть не расплакался. Так Даринка и Гаспер стали моими приемными родителями.

День в музее пролетел незаметно. Солнце еще светило, когда я стоял на улице у входа и пытался придумать, чем заняться дальше. Домой мне не хотелось совершенно, что, впрочем, не удивительно. Злоупотреблять гостеприимством Даринки мне не позволяла совесть, которая у меня все-таки была.