Путешествие внутрь иглы. Новые (конструктивные) баллады

дованные люди,

то б их оцепенение прошло,

как в сказке об Уколотой Принцессе,

и на слепую стали бы смотреть

они уже прозревшими глазами:

как на почти что равную себе, —

она бы в главном сделалась понятной…

(ведь только то, что непонятно нам,

в нас вызывает страх и восхищенье, —

но оба эти чувства далеки

от жизни самой важной: повседневной,

и потому их нужно избегать,

и разве что в каком-нибудь искусстве,

дабы отвлечься от житейских дел,

ища разнообразья, ненадолго

ими с душой увлечься хорошо)…

так вот, о чем мы говорили?

да все о том же: о мирах иных,

о том, что люди, если разобраться,

по части фантастичности равны

как минимум, гомеровским циклопам,

о том, что только музыка одна

спасает мирозданье от распада,

и что любовь двусмысленна всегда

(в ее груди все чувства приютились,

и злобы подколодная змея

там вековечно и открыто дремлет,

и ревность, и предательство, и гнев,

и месть – все человеческие страсти,

питаясь от источника любви,

сдвигают музыкальные орбиты

вращения людей всех и вещей,

толкая их к великим катаклизмам),

и любящая разве доброта —

сочувствие как ко всему живому —

с присущей ей дистанцией во всем

быть может, сохраняет этот мир

в гармонии… да, музыка одна

лежит в основе всякого творенья, —

и пение той женщины слепой,

подобно лире древнего Орфея,

заставило прохожих в летний день

порядок мироздания припомнить…

как странно, что похвастаться не мог

подобным мощным действием на душу

один хоть симфонический оркестр —

а они много дали здесь концертов! —

(спешили звуки в ухо там войти,

чтоб выйти тут же из другого уха), —

поистине, мне крупно повезло,

что, оказавшись в тех местах случайно,

услышал я кондукторшу: она

сказала пару слов о женщине поющей, —

ведь были-то соседками они…

тотчас я, повинуясь зову сердца,

с трамвая дребезжавшего сошел, —

и до сих пор не только не жалею

об этом, но готов тот день считать

одним из самых лучших в моей жизни:

а было их немало у меня.

XXIV.