На высоте десять тысяч метров

Мне бы хотелось, чтобы жена удивленно подняла брови, увидев меня в новой обстановке брутальным в своей стройности тела и в ловкости построения фраз, но она их хмурит. Хмурит брови, но вино от этого лишь слаще, и вот жена отца подносит мне целое блюдо зеленой стручковой фасоли, маринованной особым способом. Я пью вино и ем длинную фасоль. Вновь разговор ни о чем. Темы нейтрального цвета в тени виноградной лозы.

– Помнишь Нелькана? – обратился ко мне отец. – Однажды мы с Сонькиным парнем пили вот здесь, в беседке. Набрались порядочно.

Вдруг пес – а он ходил по саду и по дому свободно – подошел к нам и, приблизив морду, сказал: «Хватит пить».

Я уловил на себе взгляд жены.

– Может, вы просто напились, пап?

– Я был пьян, не отрицаю, но и Сергей слышал эту же фразу. Пес не говорил человеческим голосом. Он словно вобрал воздух в свое мощное тело, а потом резко выдохнул. Вот так: «Хватит пить!»

Отец обращался именно к моей жене, ухватив ее мимолетный скепсис. Он продолжал:

– Животные могут научиться подражать различным звукам.

Мы ошалели от такого. Собака говорит! Смотрим друг на друга – мол, пора бросать пить. А Нелькан сказал, посмотрел с улыбкой, пошел в сад и лег в тенечке под деревом. Он уже был старый. Через полгода умер.

Отец замолчал, а я подумал вдруг о том, что эта история, пожалуй, самая правдивая и красивая из существующих историй о собаке, которая обнюхивала мои ботинки десять лет назад в аэропорту города Краснодара. Вино вскружило мне голову, и говорящий пес стал таким реальным, что я украдкой огляделся вокруг, ожидая тени или иного знака скрытого присутствия большой собаки.

На балке беседки сидел большой зеленый кузнечик и шевелил усами.

А вечером сын громко закашлял, приехала скорая, и мы очутились в больнице. На дворе была полночь. Я возвращался в дом отца один, пробираясь по абсолютно темным улицам, не ведая пути и страха, окутанный летним теплом, бредя около подножья Кавказского хребта, и мне было немного грустно. Похожее случилось со мной в момент полного одиночества морозной зимней ночью, когда я брел вдоль железнодорожного полотна и, распарившись от ходьбы, заглядывал вверх в смутной надежде, а на небе звезд было видимо-невидимо.

И я остановился, зачарованный небосводом. Потом, привыкнув к одиночеству, я стал сторониться шумных бессмысленных компаний и тихо грустить, созерцая небо или море. Или вот ночь, полную тишины и покоя. В кармане зазвонил телефон. Иная реальность.

Обеды следовали за завтраками.