Таймер

Пижама эта – вытертая и лишённая пары пуговиц – казалась именно увеличенной, пережившей Женькино детство, а не сшитой для взрослого. Полукруглый карманчик с кошачьей мордой вот-вот готов был отвалиться.

– Ты? Ты? – Женька задрожал и разревелся.– Ты зачем пришёл? Зачем ты пришёл, я спрашиваю!

Я был удивлён нелюбезным приёмом, огляделся по сторонам. Звонкие слова и отрывистые всхлипы разбегались прыткими шариками вверх и вниз по лестнице. Мне совершенно не хотелось, чтобы соседи вылезли посмотреть на истерику великовозрастного мальчонки во фланельке.

Я втиснул его в коридор, он опустился на корточки, рыдать при этом не перестал.

Пол в коридоре и комнате был устлан обрывками тетрадей. Тех самых «тетравей», которые были так дороги нездоровому исследователю и которые так нужны были мне сейчас. Все Женькины наблюдения оказались изорванными в клочья. Некоторые листы просто поделены надвое, другие – измельчены почище, чем это мог бы сделать шредер.

– Что ж ты наделал-то, Женёк? – я опешил.

– Это не я,– он зло заблестел на меня заплаканными глазами,– это ты наделал!

– Этажа шесть дней не было, это не я,– почему-то я стал оправдываться.

– Ты под-д-дослал ко мне этого…– волнение превратило его в одно сплошное заикание: язык, губы, пальцы, руки и ноги некоторое время конвульсировали. Я, признаться, здорово перепугался.– Т-ты повослал ко мне своего з-з-знакомого… Он т-т-тут вынюхивал, выспрашивал… А эт-т-то т-т-только моё исслевование! С-с-слышишь, моё т-т-только! Ты превал меня! Превал…

Вот так.

Знаю человека всего ничего, а уже – «превал». Предал, значит, в переводе с Женькиного ломаного языка.

Я прошёл на кухню. Здесь тоже валялись бумажные обрывки и куски картонных обложек с цветными рисунками.

– Что ты ел в эти дни? – Таня непременно задала бы такой вопрос. И я задал.

– Мало ел,– буркнул Женька из коридора,– нич-ч-чего не ел. Пил немного вовы. И плакал… много.

– Вовы немного, слёз много.

Ох уж этот Вова,– пробормотал я, прекрасно понимая, что собеседник имел в виду «воду».

Я подошёл к несчастному парню и потрепал по косматой башке.

– Я сейчас схожу к себе, принесу еды. Ты ведь впустишь меня, когда я вернусь?

Он отвернулся, сдерживая слёзы. Губы его подрагивали.

– Жень? Ты впустишь меня, когда я снова поднимусь?

– Впущу,– не поворачиваясь бросил он.

– Вот и умница,– я хлопнул его по фланелевой коленке.