Соборище 2. Авангард и андеграунд новой литературы

Я могу объяснить, почему мы стали подобием кодлы, и за нашими

спинами теперь не крылья, а щиты, а поверх нашей кожи – шипы, чуть

кто попытается быть ближе, мы тут же встаем на дыбы и навостряем

клыки, заключив этого безумца в кандалы, ибо мы дети, вскормленные

временем не добродетели, а борьбы. Я могу объяснить, почему не

зарекаются от сумы и тюрьмы.

Я могу объяснить многое.

Но вот себе не могу объяснить

Почему

Из десятков мужчин, что посягают на мои духовные таинства: реликвии и

кресты,

Почему из десятков мужчин

Мне нравишься

Именно

Ты.

Мы были молоды, а значит, почти бессмертны

Спектры!

И какие сердца наши хранили вопиющие секреты! Чувство было

таинством, любовь – Ковчегом Завета. Нам подвластны были и кутежи

и сантименты, мы в объятьях кавалеров стройных были согреты, они

обещали нам дары, сонеты, но исчезали под утро, всегда бесследно.

Мы жили от триумфа до победы, неслись в галактике, завороженные

величием Андромеды, мы познавали себя, ища ответы на вопросы, что

задавала жизнь, даря нам драмы и кастаньеты.

нипочем запреты, звучали гулко, словно концерты.

Мы были яркими, сгорали, как кометы: мы, не иначе, хулиганы – с нами

доски, гетры, баллоны, кеды.

Мы мизантропы, интроверты. Мы были, как фрегаты, в самом сердце

моря прокляты, без компаса и карты.

псалтырь, каждый сам себе Бог, Мессия и вожатый.

Нас не изображали художники, жадно, не щадя мольберты, о нас не

складывали стихов и псалмов километры, но мы вели себя так вальяжно,

как будто нам поклонялись все земные континенты! Как будто о нас хотели

снять полнометражный фильм киношники и это, непременно, стало бы

Оскороносной лентой!

Мы надирались так, что, смутой властвующие, домой возвращались

лишь к рассвету.

жертвы, мы никогда не плакали, мы радости внимали всей планеты. Мы

вечно искали то, чего, по сути, нету. Мы были молоды и жили чувством,

что наполняет легкие, а позже становится у виска угрожающим дулом

пистолета.

Нас радовал один лишь лик любимого лица, возможность петь ему сонеты,

один лишь лик – все остальные лишь отражения, силуэты.