Год Свиньи и другие приключения времени. Проза и стихи

В этом смысле наш танцевальный отряд, особенно мальчики, стал одной, нервной пружиной. Но нас обломала хореограф, ибо дары с двух огромных подносов были сгружены в пакеты и отданы на хранение баянисту. Когда делегация ушла, мы все сгрудились за кулисами, вокруг «мадемуазель Куку» и нашего аккомпаниатора, в глазах которого четко читалась угроза: «пацаны, будете баловать, йобну по голове баяном».

– Вы просто молодцы, ребята. Хорошо танцевали и вели себя достойно —чеканным слогом произнесла хореограф- и спасибо, что выстояли, не бросились разгребать конфеты.

«Как делить добро будем»? – из самого нутра выплывала хриплая, как голос зэка, мысль.

Заскрипев сердцами, мы дружно согласились, что первыми следует оконфетить девочек. Каждой из них хореограф вручила по шоколадному батончику. Потом настал черед мальчиков. Между тем во мне нарастала тревога, и я лихорадочно оглядывался по сторонам. «Странно, было ж два пакета, а где же второй? Неужели кто-то заныкал?»

В итоге хореограф протянула мне какую-то коричневую палочку с желтой надписью.

Так, я впервые увидел ириски « Meller». Во мне закипало возмущение, во рту пересохло от жажды справедливости и я решился подать голос протеста.

– Такая-то, такая —то (отчества хореографа не помню), а было ж два пакета… И жвачки были, и баночка такая стеклянная, с разноцветными шариками…

«Мадемуазель Куку» запнулась от вспыхнувшего за стеклянными линзами возмущения, но сдержала себя и сменив гнев на терпение, посмотрела на меня, словно на дурачка:

– Охрименко, ты что один такой умный? Конфеты не тебе, это для всех ребят.

Понимаешь для всех!

– Так тут же все ребята, (такая-то, такая-то) -парировал я.

– А что у меня одна ваша группа танцами занимается? Есть ребята, которые учатся во вторую смену. Вообщем, не морочь мне голову!

– Так мы же, а не они гопак танцевали. Немцы нам хлопали, это наши конфеты, (такая-то, такая-то) – упрямо бубнил я.

Но хореограф сделала вид, что ей нужно в кабинет директору, объявила дату следующего занятия и унеслась.

За ней, придерживая свой музыкальный инструмент, торопливо заковылял баянист.

По дороге домой разболелась голова, меня трусило и пошатывало. К вечеру поднялась температуру, к утру она спала, но в школу я не пошел, так как мама обнаружила за моими ушами странное покраснение. Вызвали моего педиатра (из-за хронического бронхита и склонности к туберкулезу я стоял на учете) – женщину лет пятидесяти по фамилии Шапиро.