Повести огненных лет

Дай…

Через два часа Коля Бочарников лежал на своей шинели, в крови, а Никита Боголюбов, морщась и чувствуя тошноту, зачем-то присыпал землей оторванную кисть Колиной руки. Земля была уже на изморози, комковатая, и все разваливалась, и бледные пальцы проступали из-под нее, словно ободранные корни.

Девушка бинтовала культю, встав над Бочарниковым на колени, Прядки волос выбились из-под пилотки, и выражения ее лица нельзя было разобрать.

Колю унесли, и еще двое ушли сами, виновато оглядываясь на батарею, невольно спеша и усиленно стараясь не показать этого…

– Страшно? – спросил Никита.

– Что?

– Страшно было?

– Н-нет.

– Ты не ври. Не надо. Мы и сами не каждый день с прямой наводки бьем. А страшно всем, и мне в том числе, потому как человек не для войны родится… Привыкнешь.

– Постараюсь.

– Как звать-то?

– Серафима.

– Сима, значит. Ну, Сима, будем воевать. Не каждый день к нам танки прорываются.

– Не каждый, товарищ старший сержант.

– Давно воюешь?

– С августа.

– Ну и добре, что к нам попала. С нами до Берлина дойдешь, там и замуж выдадим.

– Так я замужем.

– Ну?!

– И дочка у меня уже есть. Три годика.

– А муж?

– Там. – Сима неопределенно махнула рукой, и Никита понял, что больше расспрашивать не надо.

Лежало перевернутое вверх колесами орудие, на огневой валялись еще теплые гильзы, и сладко щекотало в носу от порохового пара из казенников. Батарейцы зарывались в землю, где-то долго и тревожно бил пулемет…

– Никита?

– А?

– Ты помнишь, как я впервые на батарею пришла?

– Ну, еще бы.

– Я тогда из госпиталя сбежала.

– Ты рассказывала.

– Ага, сбежала, Никитушка. А ты предписание не спросил. Потом бой, не до этого было.

Никита пьянел долго, тяжело. Какая-то стынь появилась в его добрых, широко поставленных глазах. Грузные плечи обмякли, опустились, и видно было, что он еще не дошел, а когда дойдет, то бог знает, что из этого получится.

– Ты бы хоть рассказал, Никита, как жил все это время, чем занимался?

– Как жил? – Он улыбнулся и посмотрел на Серафиму ласково.

 – Разно жил, Симушка. Разно. Мы ведь воевали и думали: вот победим, придем домой и почет нам за победу на всю жизнь будет… Дня три дома погулеванили, потом я в норму начал входить и чую, чего-то в доме не хватает. Ну, все вроде бы на месте, ан нет – какая-то пустота, а какая – в толк не возьму. Тогда я к мамане, так, мол, и так. Она в слезы. Как же, говорит, хватать будет, если коровы нету.