Повести огненных лет

Кому, говорит, я нужен, уж лучше бы убило сразу… Всех перекрутила война, всех переломала, здоровых и калек, и сегодня еще тешится, тридцать лет прошло, а ей все мало.

Никита скрипнул зубами и потянулся за бутылкой, но на полпути рука его замерла, он виновато посмотрел на Серафиму и словно бы протрезвел на мгновение, так по-человечески тепло и удивленно сказал:

– А ведь не все плохо-то, а, Сима? Дети растут.

– Повырастали уже, – мягко ответила Серафима. – Наши – выросли.

– Много ты куришь, Серафима.

Не бросала?

– Нет, Никита, не бросала.

– Кашляешь.

– Кашляю.

– Бросила бы.

– Теперь поздно.

Разговор сменился быстро, как это бывает за выпивкой, и Никита уже вскоре рассказывал Серафиме о своих ребятишках, звал в гости, добродушно улыбался, и лишь правое веко его пульсировало безостановочно.

Когда солнце коснулось вершины хребта, на тропинке к дому показался Осип.

– Явился, не запылился, – усмехнулась Серафима.

Осип молча достал поллитровку плодово-ягодного вина и молча же поставил на стол.

Две орденские планки сияли на его груди.

– Зачем принес-то, у нас и так хватает.

– Пусть будет, – коротко сказал Осип и протянул руку Никите. – Осип Степанович Пивоваров.

– Никита Боголюбов.

– За знакомство…

Уже поздним вечером вынесла Серафима гармонь, и пока Осип настраивался, нервно и быстро пробегая худыми пальцами по клавишам, побежала в село. Долго дозванивалась до райцентра, потом в больницу; когда дозвонилась, ей сказали, что Матвей Петрович Лукьянов скончался два часа назад.

Глава четвертая

– Сима!

– Ну?

– Задержись на минутку.

– С чего бы это?

– Поговорить надо.

– Интересуюсь, о чем?

Матвей попытался обнять ее, но она сильно, с неожиданной яростью, оттолкнула его.

– Ты говорить говори, а руки не распускай.

– Не буду.

– Так что скажешь-то?

– Выходи за меня…

Матвей был старше ее одним годом. Невысокий, плотный, с белесыми ресницами и толстыми губами, он в красавчиках не ходил.

Но было у Матвея одно преимущество – упрямство. Уж и гоняла она его, и высмеивала как угодно, а он все одно ходил за нею неотступно, терпеливо дожидаясь своего часа. И она уступила.

Свадьбу сыграли шумную, напоказ, вот, мол, мы какие, ничего нам не жаль. В первый же вечер Матвей перепился, спал на коврике у кровати. Она смотрела на его потное и жалкое во сне лицо и не спала. Утром Матвей полез к ней на кровать.