Повести огненных лет

И в то же время каждая черточка лица ее была знакома и родна Серафиме, родна до головокружения и тихих слез, и Серафима, сделав шаг навстречу и выронив сверток, из которого выпала маленькая белокурая кукла, горько прошептала:

– Оля, доченька, Олюшка!

Девочка задержала шаг, какая-то тень промелькнула по ее лицу, казалось, она с трудом вспоминает что-то, но в это время Варька строго и властно окликнула ее:

– Оля! Я чего тебе сказала делать?

Еще мгновение она смотрела на Серафиму, потом нахмурилась и бегом пробежала мимо нее.

Варька неторопливо достала лампу, протерла стекло и засветила. Так же неторопливо пошла в горницу, побыла там недолго и, вернувшись, протянула Серафиме какую-то бумажку. Это была метрика на имя Рындиной Ольги Матвеевны.

– Что это? – тихо прошептала Серафима.

– А ты не видишь? Я могу очки принести. – Варька смотрела холодно и зло.

– Но как же? – Серафима не находила слов.

– А просто, – усмехнулась Варька, – похоронка на тебя пришла, вот и как же.

– Да я ведь через месяц писала, Варя… Писала, как и что там у меня вышло.

– Писала, – кивнула головой Варька, – да поздно уже было.

– Как поздно, Варя, ведь я мать! – Серафима прислонилась к стене, потом машинально нагнулась и подобрала куклу.

– Да какая ты мать? – В голосе Варьки начали пробиваться визгливые нотки. С грохотом собирая посуду со стола, не глядя на Серафиму, она все громче и громче выкрикивала: – Какая ты мать, если ребенка своего бросила! Последняя зверюга так не поступает, как ты поступила.

Думаешь, я мало мук с нею вынесла, думаешь, мы здесь от жира лопались, пока ты там воевала? Да и как ты там воевала, ещё никто не знает…

– Ты вот что, Варвара, – покраснела Серафима, чувствуя, как крошечные молоточки застучали в висках, – ты мою войну не трогай. Говори, да не заговаривайся.

– Ишь ты! – изумленно вздернула тонкие брови Варька и, вдруг бросившись к двери, сильным ударом распахнула ее. – В таком случае, дорогая вояка, вот бог, а вот порог. Выметайся, и чтобы духу твоего здесь больше не было.

Выметайся, голубушка, а то ведь я на медали твои не посмотрю…

Стыдно и больно стало Серафиме, стыдно за Варьку, больно за себя. Положив куклу на стол, она прошла мимо торжествующей, кипящей от непонятной злости женщины. Но в последний момент все-таки сдержала себя и остановилась, и как могла спокойно, примирительно сказала:

– Варвара, я ведь мать ее… Неужто у тебя сердца нет? Постыдилась бы, Варя.