Каракули влюбленного графомана. 1000 вольт над уровнем сердца

Вместе с улыбкой твоей растекается нега.

Слезинки жемчужиной счастья скользят на ладонь.

Ты мои крылья и души моей дерзкий огонь.

Всё это ты. И с тобою я падаю в небо.,

Стихи…

Стихи… Да нахрена они нужны.

Душа молчит и ничего не просит.

И не апрель, а злая сука осень,

Дождем из слез ломает мои кости,

Под стоны обреченной тишины.

Стихи… Идите к черту! Не хочу

Чтоб снова к сердцу прилипали рифмы,

В которых нет реальности, а мифы

Меня бросают из огня на рифы.

Подайте счет! Я тотчас оплачу.

Стихи… Убейся, муза, об асфальт.

Да будет ночь! И в темноте не страшно.

Ломаю календарь и день вчерашний

Забуду, ибо всё уже не важно.

За прутьями из ребер спит базальт.

Стих-миниатюра

На сцене догорала маска…

Софитов свет расплавил яркий грим немолодой актрисы.

Он, словно воск, на платье капал красками,

Являя миру кожи серый цвет, глубокие морщины и уставшие глаза – реальность жизненной репризы.

Читала женщина стихи. Свои стихи.

То громко и надрывно, через боль и слезы – ей даже микрофон не нужен был.

То в полушепот уходя, руками, жестами, всем телом – словно для глухих…

И слышали её – любую. А грим всё так же вниз по платью плыл.

Слова картечью улетали в зал,

Шрапнелью крика достигая ложи, и падали на зрителей камнями.

В той ложе, отгороженный от всех глухой стеной, надменный критик восседал,

Всем видом говоря: – Кто эти люди все? Кто там, на сцене? Я не с вами.

Вот новый стих взлетел под потолок,

Завис на люстре и дождем эмоций рванулся вниз, по зрительским сердцам

И рикошетом ринулся на сцену, из платья бархатного вырывая клок,

Пытаясь женщину отправить к праотцам.

Актриса вздрогнула и онемела на мгновение.

От боли сморщилась, но лишь совсем чуть-чуть и продолжала с горькою улыбкой

Читать стихи. Сегодня для неё весь этот зал, весь мир и ветра дуновение,

И шторма рёв, и и тихий нежный стон, рожденный скрипкой.

Последний стихи как реквием звучали…

Актриса в платье рваном, уже без грима, обняла себя за плечи и повернулась к зрителям спиной.

Рванула платье, обнажив лопатки – и всколыхнулся изумленный зал – сквозь кожу крылышки торчали,

Они росли ежесекундно, закрывая женщину собой.

Тяжелый занавес упал, как гильотина.

Зал опустел. Последним покинул свою ложу критик, раздавленный восторгом зрителей и сказкой.