Проклятый Рай. Здесь есть всё, о чем ты мечтал, но нет того, без чего не можешь жить

– Да вы что, отпустите! Он же издевается надо мной, смеется, подтрунивает!..

– Подзуживает! – добавил Вадим сзади.

– Подзу… Недомерок!

– Да отпустите вы его. Много чести. Катись отсюда, – свысока сказал Вадим.

– Сам катись, – ответил Гена, указав на него, и добавил: – В свою Эльдораду. Иван Федорович Крузенштерн.

Наблюдатели вновь дружелюбно приобняли Гену: дескать, вот так Генка! Минуту назад был пьян вусмерть, а сейчас трезв как стеклышко.

Вадим усмехнулся и прошел мимо, задев плечом неприятеля.

Геннадий тут же взъерепенился, но быстро успокоился.

– Не можешь ты, Генка, дружно жить. Зачем-то ищешь виноватых ни за что ни про что.

– Ага, нос задираешь, как школьник…

– Да что вы понимаете? – огрызнулся Гена. – Вы в этом видите банальную склоку, а я – гражданский протест.

Приятели захохотали.

– Ох, Гений, побольше бы так шутил!

– А между прочим, мы тут все веселье пропустим!

– Экая потеря! – возразил Геннадий.

Приятели взяли его под мышки.

– А что, Генчик. Приглянулся тебе кто-нибудь из девчат, ась? Вот эта, как бишь ее, Люда – очень даже ничего, не находишь? Охохоюшки.

Простоушка-хохотушка. Разве можно желать большего?

Так, говоря друг с другом, они вернулись в секцию, где уже творилось что-то невооброзимое.

3

– Привет, – как бы не веря своим глазам, подголоском прощупала Донарава Васильевна. – Вид у тебя какой-то потрепанный и расторопный, точно у загнанного зверька. Подрался, что ли?

В ярком и колком желтом свете сухое лицо Донары Васильевны казалось высеченным из материи пространства.

На ней был бежевый слежавшийся халат, в котором она выходила в секцию уже на протяжении многих лет.

– Да ерунда, все в порядке. Просто я пешочком поднимался, – не сразу ответил он, приостановившись.

– А что, лифт не работает?

– Да нет, работает. Это чтобы крепче спать, так сказать…

– Ну-ну, – проговорила она. – Подойди ко мне.

Гуес, помешкав, подступил к ней. Она не спеша потушила окурок в банке из под кофе, заменившей ей пепельницу (теперь в секции она была единственным курильщиком сигарет), встала, приосанившись, и начала легонько поправлять воротник и капюшон на пуховике Гуеса.

Он чувствовал, как отдавали тленным дымом ее костлявые руки, что так аккуратно скользили по его рукавам; видел ее опустошенные глаза, словно обласкивающие каждую складочку на его одежде, замечал ее то ли скрытую, то ли вздрагивающую улыбку.

– Спасибо, все в порядке, – нехотя отшагнув, сказал он. – Я хочу спать.