Приветы от дивного мира. Сборник рассказов

Нечеловеческий вопль до сих пор звучал в его голове, переходя в ночные кошмары. В противовес тишине кошмара днем. Тогда старый венгр, спавший до этого в углу, крепко прижал метавшееся тело к полу, а Давид в это время душил несчастного, пока тот не затих навсегда. Как не похож был обезумевший рефлекторный обрубок плоти на Франка, с которым они тайно перешептывались по ночам, когда охранники не могли их слышать. Тот Франк еще не потерял веру. Он говорил о свободе, правде и возмездии, рассказывал о своем Боге, Спасителе, который родится через несколько дней, когда в небе загорится первая звезда, о музыке которую не успел сыграть-сочинить, и о том, что жизнь продолжается.

И вот она закончилась. Нелепо. По прихоти кровавого идола. Давид не плакал, только тихонечко шептал:

– Я убиваю не тебя. Не тебя. Тебя уже нет. Они умертвили тебя, а это не ты, это тело. Просто тело. Прости, если сможешь. По крайней мере, они не сожгут тебя живьем!

Это случилось три дня назад. А сейчас он уже не сомневался: смерть – единственное обезболивающее, которое узники могли предложить друг другу.

И все равно было горько, будто и он уподобился палачам в сером.

Нос потихоньку оттаивал, и он снова мог чувствовать запах несвежей ткани на теле Моисея, и дразнящий аромат горящей плоти. Крематорий дымил даже в канун Рождества. Мужчина, занявший место замученного Франка, жалобно впился в него черными угольками глаз. Посиневшие тонкие губы дрожали. Казалось, он вот-вот заговорит или заплачет. Его привезли с последней партией в пломбированных вагонах, а потому он вполне мог не знать непреложного закона, по которому им запрещалось говорить друг с другом, а также согреваться любыми способами.

Давид попробовал успокоить его взглядом. К счастью для него самого, человек сдержал порыв отчаяния, выдав его только глубоким вздохом.

И тут на освещенной площадке рядом с охранником появился, наконец, Гансик. Он подошел нетвердым шагом, кичливо выкрикнул прямо в ухо часовому «Heil Hitler», затем, нарочито щелкнув каблуками, повернулся к заключенным и деловито поздравил присутствующих:

– Mit dem Weihnachten!

Его бравада объяснялась тем, что он уже изрядно наклюкался в апартаментах начальника лагеря, но в том время, как другого сморил бы сон от выпитого, в Гансике просыпалась немотивированная активность.

Потрепав по холке овчарку, он сделал несколько неуклюжих шагов, и, потеряв равновесие на в меру скользкой поверхности, прямо своим могучим оттопыренным задом на снег.