О мастерстве и героизме

Дай им волю, эти сформируют совсем иной уклад жизни. А в действительности они кто? Чужеземцы. Хоть и единоверцы теперь.

Рассуждения эти были уже явно крамольные, и Осока с момента присоединения блюстителя веры к его дружине находился в дурацком положении. С одной стороны, перечить святому человеку не следует, с другой, иногда Лонга открыто настаивал на выполнении именно его указаний в делах дружины, которые к церковным отношения совсем не имели.

Это всё вызывало недовольство и ропот воинов.

В Киеве, конечно, находились глупцы, которые открыто выступали против нравоучений чужеземских.

Осока сам отрезал пару языков этим отступникам. Ну а вот теперь, находясь в походе по истреблению языческих святилищ, уже как год наедине с Лонгой уличил себя в тайной крамоле.

Благо поход их близился к завершению.

Языческое святилище отличалось от остальных. Не было тут следов частых посетителей. Опушка заросла травой. На капище был установлен только один деревянный идол. Столб высотой сажени три представлял собой изображение стилизованного змея.

Возле идола не было ни подарков, ни жертвенных вещей, словно люди и не ходили сюда. И святилище это было вовсе не святилищем.

Но Осока знал, что за Богу тут молились и кто.

Это было святилище Чернобога, Чёрного Змея, Повелителя нави.

Подле идола на пеньке сидел человек. Лица, как и стати его, видно не было, потому как фигура его была окутана серой робой, а на чело надвинут капюшон, не позволяющий определить возраст.

Ясно было только, что это мужчина.

Осока невольно вздохнул.

Обычно, как весть приходила о святом крещении в отдалённые районы земли русской, все жрецы и идолопоклонники бросали богов своих и с радостью крестились.

Конечно, скорее всего, делали они это из-за не радужной перспективы быть наказанными князем, но тем не менее истинного Бога жители принимали мирно. В целом. Были, конечно, и исключения.

Две недели тому назад Осока лично зарубил двоих жрецов Перуна и четырёх сельчан, которые вилами встретили дружину.

Лонга тогда сказал: «Бог простит, ибо дело богоугодное делаем».

Тысяцкий немного успокоился, но вид изрубленных им самим соотечественников и речи чужеземца выглядели страшно.

А ведь лет пять назад за такое и головы было не сносить – убийство соплеменников в святых рощах. Это ж какое злодеяние!

Вот и этот сидит, остался из последних. Печально поглядел Осока на человека: видимо, опять обагрит меч его землю-матушку родной кровью. В надежде тысяцкий посмотрел на Лонгу.