Изгнанники

Я хочу, чтобы вы употребили остаток жизни на устроение церкви, показали благородный пример вашим подданным и исправили зло, причиненное, может быть, в прошлом.

Король повалился в кресло.

– Опять то же самое, – простонал он. – Да вы еще хуже отца Лашеза и Боссюэ.

– Ах, нет! – весело перебила она с не изменявшим ей никогда тактом. – Я надоела вам, сир, между тем как вы удостоили меня своим посещением. Это действительно черствая неблагодарность с моей стороны, и я получила бы справедливое наказание, если бы завтра вы не разделили со мной одиночества, омрачив таким образом весь мой последующий день.

Но скажите, государь, как подвигаются постройки в Марли? Я горю от нетерпения узнать, будет ли действовать большой фонтан.

– Да, он прекрасно работает, но что касается построек, то Мансар слишком отодвинул правый флигель. Я сделал из этого человека недурного архитектора, но все же еще приходится учить его многому. Сегодня я указал ему на его ошибку, и он обещал мне все исправить.

– А во что обойдется эта поправка, ваше величество?

– В несколько миллионов ливров, но зато вид с южной стороны будет гораздо лучше.

Я занял под здание еще милю земли вправо – там ютилась масса бедноты, хижины которых были далеки от красоты.

– А почему вы не совершали сегодня прогулки верхом, ваше величество?

– Это не доставляет мне ни малейшего удовольствия. Было время, когда кровь во мне закипала при звуке рога или топота копыт, но теперь все это только утомляет меня.

– А охота с соколами?

– Меня и это больше не интересует.

– Но вам нужны же какие-нибудь развлечения, государь?

– Что может быть скучнее удовольствия, переставшего развлекать? Не знаю, как это случилось. Когда я был мальчиком, меня и мать постоянно гоняли с места на место. Тогда против нас бунтовала Фронда, а Париж кипел возмущением – и все же даже жизнь в опасностях казалась мне светлой, новой, полной интереса. Теперь же, когда везде безоблачно, когда мой голос – первый во Франции, а голос Франции – первый в Европе, все кажется мне утомительным и скучным.

Что пользы в удовольствии, если оно надоедает мне, лишь только я его испробую?

– Истинное наслаждение, государь, заключается только в ясности духа, в спокойствии совести. И разве не естественно, что, по мере надвигающейся старости, наши мысли окрашиваются в более серьезный и глубокий цвет? Будь иначе, мы вправе были бы упрекать себя в том, что не извлекли никакой выгоды из уроков, преподанных жизнью.