Клязьма и Укатанагон

 – С дорожки он увидел валяющегося в глубине участка Бруно и отдельно его поставленную на попа голову, подошел, постоял и пошел к умывальнику, рядом с которым за шторой шумел душ.

– Свет?

– Это не Свет, это Серый Волк, санитар леса, дерни за веревочку – дверь и откроется.

– Выбрала момент, да? – он мыл руки под рукомойником и смотрел на лежащие на скамейке платье и белье, испачканные кровью.

– Бабушка твоя только зря пирожки ела, – отвечала Светлана, но Сергей уже шел к столу.

Рюмки были наполнены, Татьяна дополнительно нарезала салат и накладывала в тарелки.

– Сколько, Паш, заработал в бюджет семьи? – спросила у Павла Татьяна.

– Это к Сергею. Я смотрел хозяйство.

– И как хозяйство?

– Тихий ужас. Тридцать лет технике, мозгам сто.

– Что такое тридцать лет? – мрачно сказал Сергей. – Мелочи.

– Хозяйства разоряются.

– И что теперь?

– Не знаю, может, это и хорошо.

– Вот-вот. Может, все хорошо! То у нас тут безземелье было, хрестьянину пахать нечего, это при миллионах необработанных гектаров; то леса исчезают, ах-ах, плачем всем драмтеатром, русский лес пропал, а он в реальности гниет на корню, потому что не успевают этот лес вырубать; а то земля не родит, бастует, нечерноземье, беда, только у немцев почему-то родит; а то хозяйства разоряются, которые еще при царе разорились.

Что же на самом деле происходит? Павел Николаич говорит: проблема в мозгах, а вообще-то, может, и все хорошо. Вот что это за слова? Беда или все хорошо? Такая точность у нас. От «будь здоров» до «сдохни».

– Ну, вроде как своя страна, наши люди, переживаем, ошибаемся и переживаем.

– Наши люди?

– Ну да.

– Твои они, что ли? Твое пьют-едят? Твою жизнь живут? Твое имя позорят?

– Живут рядом, на одном языке говорят.

– Да китайцы они немецкие с чучмеками пополам, семь миллиардов на земле и все живут рядом, они твои?

– Н-е-е, наших сильно меньше.

– Свою жизнь живи.

– Согласен, в какой пробирке родился – в такой и пригодился.

– Салат возьмите, мужчины, сейчас еще картошка вам будет.

– Все зря, значит, что думали и писали про народ, про труд, про лес? – мягко спросила Евгения.

– Если нет точности в понимании, что мог сказать нам устами своего прекрасного героя Антон Палыч Чехов? Что грустно жить? Что он нам посоветовал такого, чтоб мы взялись и воплотили? Если честно – ничего.

– В школе проходили, что в человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли, – напомнил Павел Николаевич.