Раненая песня

Мгла пустынна, и звездная наледь остра

(Здесь подняться до звезд, в поднебесье кружа бы…)

Обжигаясь о шумное пламя костра,

Камни прыгают грузно, как пестрые жабы…

………………………………………………

Скучно слушать и впитывать их тишину.

По примятой траве, по курганным закатам,

Незнакомым огнем обжигая страну,

Загудевшие рельсы летят в Алма-Ата!

Разостлав по откосам подкошенный дым,

Паровозы идут по путям человечьим —

И, безродные камни, вы броситесь к ним,

Чтоб подставить свои напряженные плечи!

Наконец найдена неповторимая мелодия, нащупана индивидуальная образная система – теперь уже можно свысока посмотреть и на любимого учителя: «Я хочу, чтобы слова роскошествовали.

Есенин образы по ягодке собирал, а для меня важен не только вкус, но и сытость»… Васильев все больше ощущает тягу к большому стихотворному пространству, к сюжетной драматической поэме, да и сами его стихотворения больше похожи на маленькие поэмы, в которых грандиозная картина социальных перемен сопровождается изменением самого природного фона… Природа либо сопротивляется надвигающейся новой жизни, либо преображается в унисон с ритмом наступления цивилизации. Вот и старый, с детства знакомый город срывается с места, подхваченный революционным вихрем, и полностью меняет свою стать, обретая невиданные доселе черты.

В каждом окне соседском тусклый зрачок огня.

Что ж, Серафим Дагаев, слышишь ли ты меня?

Что ж, Серафим Дагаев, слушай теперь меня:

Остановились руки ярмарочных менял.

И, засияв крестами в синей, как ночь, пыли,

Восемь церквей купеческих сдвинулись и пошли,

Восемь церквей, шатаясь, сдвинулись и пошли —

В бурю, в грозу, в распутицу, в золото, в ковыли.

Но проходит совсем немного времени, и ликующая интонация начинает сменяться совсем другой – становление новой жизни уже не кажется таким сказочным и безоговорочным. Да и сами ее строители напоминают уже не «летучих голландцев», лихо рушащих старый мир и стремительно возводящих иную цивилизацию, а переселенцев, пилигримов, тяжело и мучительно протаптывающих новые тропы, изнемогающих под непосильной ношей, измученных жарой, холодом и голодом, устилающих своими костями те пространства, на которых встанут будущие города, добровольно приносящих свои жизни в жертву тому грядущему, которое им не суждено увидеть.