Травма

Тогда же я нашёл себе успокоение в одной единственной мысли:

«А что ЕСЛИ при всех других измененных факторах я оказался бы на дороге перед носом огромного джипа, за рулём которого сидел бы не пьяный мужик, а обдолбанный наркотой пацан? Поэтому, слава Богу, что всё вышло именно так, как вышло.

Весь последующий вечер первого дня был переполнен заботами, которые больше не давали мне уходить в себя. Строгая, чем то похожая на школьную училку, медсестра одну за другой ставила мне капельницы, давала какие-то таблетки и под вечер воткнула болючий укол в ляжку здоровой ноги.

В этот же вечер я под строгим инструктажём Мухтара научился пользоваться уткой и познакомился с Лариской.

Лариска, (так её все называли), была санитаркой. Она была достаточно молодой (лет двадцать пять) симпатичной чернявой взбитой бабёнкой, и роль уборщицы и потрошительницы уток ей шла не очень. В её чёрных горящих глазах чувствовался неуёмный темперамент. Встретившись с ней взглядом впервые, я сразу почувствовал искру, импульс, который для меня красноречивей всех слов и поступков.

Её пылающие глаза и озорная улыбка на пухлых эротичных губах говорили «А ты ничего так…Я бы не прочь, вот только поза у тебя не очень, и изменишь ты её похоже не скоро».

Она, наклонившись, мыла шваброй пол под моей кроватью, а я смотрел на огромные колыхающиеся в так движениям груди в разрезе белого халата.

«Да что ж это такое – возмущался я про себя, чувствуя накатывающее возбуждение. – Правду говорят, что горбатого могила исправит.

Ещё несколько часов назад ему сверлили дрелью ногу без наркоза и вот он уже пялится на чьи то дойки». Потом Лариска начала мыть пол под соседней кроватью, и снова перед моими глазами возник живописный пейзаж с просвечивающими из под халата белыми трусиками на полных аппетитных бёдрах. Короче говоря, пока Лариска не сделала все свои дела в палате и подмигнув мне не ушла домой, все мои мысли были заняты только ей.

Потом мы всей палатой (кроме Коли разумеется) ржали над анекдотами, которые один за одним выдавал весельчак Мухтар.

Смеяться было тяжело от того, что при каждом спазме хохота у меня жутко кололо в боку, видимо были сломаны рёбра. От этих ограничений процесс смеха становился запретным удовольствием, но был от этого только слаще.

Боль в ноге никуда не уходила. Всё это время она была со мной, но существовала только фоном к бесконечно отвлекающим меня от неё событиям. Только ночью, когда всё затихнет, она вступит в свои права.