Осень давнего года. Книга первая

Ну помнишь, такая грустная-грустная песенка?

Я пожала плечами. Ковалева удивилась:

– Не знаешь? Странно. Это старинная вещь, ты такими интересуешься.

«Несообразное что-то, – подумала я. – Где старинная вещь, а где Сашка?»

Светка лукаво покосилась на Иноземцева и предложила ему:

– Хочешь, спою?

Саня вскинул голову и погрозил моей подружке кулаком. Ковалева, ясное дело, не испугалась. Видно было, что ее разбирает смех. Но Светка сдерживалась, чтобы еще больше не расстраивать Сашку.

Что же это за «Жаворонок»?

– Видишь, Санек, – с преувеличенной заботливостью протянула Ковалева, – Ира не понимает, что ты тогда пел. Надо ей помочь!

Подружка выскочила из беседки, сложила руки перед грудью, очаровательно улыбнулась. Предложила нам:

– Слушайте, как это было, – и запищала:

Лейся, песенка моя,

Песнь надежды сладкой…

– О-ох, – простонал мальчишка и крикнул: – Перестань!

Светка пожала плечами и вернулась в павильончик.

Взглянув на несчастного Иноземцева, Ковалева села за стол и воскликнула:

– Санек, не переживай! Конечно, мы с Ирой не знали, что ты любитель русских романсов…

– Чего-о?

– То, что ты спел по дороге сюда – русский романс, – хладнокровно констатировала Светка. – Причем исполнил ты его весь, до конца, хотя и дрожащим голосом. И еще руками водил в разные стороны – плавно, как на сцене.

Скажи честно, ты в вокальном кружке занимаешься?

– Ты что, Ковалева, мыло ела? Нигде я не занимаюсь! У меня нет музыкального слуха. Это моему отцу сказали, когда я еще в садик ходил. Наша пианистка брякнула папе, что я визжу диким голосом и не умею попасть в мелодию. Приказала, чтобы я на утренниках молчал, когда все поют, только рот открывал. Вот с тех пор я и разеваю его беззвучно.

– Странно, – протянула Светка. – Почему пианистка решила, что у тебя слуха нет? Ты пел совершенно правильно.

И так звонко, задушевно даже! И… красиво, Санек, честное слово, хотя голос у тебя дрожал. А почему, кстати? Ты испугался, что ли?

– Да, испугался, Ковалева! Струсил я! Довольна?

Сашка перевел дух и уткнулся взглядом в столешницу. Кажется, он еще больше покраснел – просто малиновый стал, как мамин берет…

Светка постучала себе по лбу пальцем:

– Дурак.