Два рассвета в один день

Он схватил мою голову руками, прижал к своей груди и потом поднял ее. Все еще держа меня обеими руками, он смотрел мне в лицо. Его глаза были красны, желваки на скулах ходили ходуном, ноздри взымались, точно крылья. Я впервые видел его таким возбужденным.

– Аян, мальчик мой, – вырвался сквозь пелену моих слез его охрипший голос, – Ты уже давно мужчина. Ты должен осознавать, что рано или поздно меня не станет…

– Нет! Мы могли бы продать дом! Да, и сейчас еще не поздно, Медер! Не поздно! Мы продадим дом. В Германии медицина хорошо развита.

Дом большой и дорого стоит. Денег нам хватит. Они обязательно поставят тебя на ноги!

– Поздно, Аянчик. Уже поздно.

– Нет, ты врешь, не поздно!

Я отлично понимал, что, вероятнее всего, он прав: тогда ему диагностировали тяжелую форму рака. Придя в себя, он отказался от дальнейшего пребывания в больнице, и вместо того, чтобы заняться своим лечением, продолжал с той же регулярностью, что и до этого, высылать мне деньги, которые я беззаботно спускал на выпивку, девушек и прочие развлечения.

Я чувствовал себя его невольным убийцей – за короткий срок эта чертова болезнь высосала из него все жизненные соки. Когда я встретил его после долгой разлуки, я не мог поверить, что стоящий передо мной стянутый кожей скелет – мой брат, некогда крепкий и статный мужчина, который всегда был для меня эталоном.

– Я не мог продать дом. Ты же знаешь, что по нашим традициям дом остается младшему из рода. Он твой.

Он не был мне родным братом. Я, как и наш дед, рано осиротел: мать умерла, принеся меня на свет и не успев даже покормить меня грудью.

Отец, безумно любивший мою мать, не смог выдержать этого удара и вскоре скончался от инсульта.

Меня, слабого и не подававшего надежды на дальнейшее существование, выходил дядя, отец Медера. Когда мне было шесть лет скончались и родители Медера, попав в аварию. И после того, как он, дватидвухлетний юноша, бросил учебу, чтобы прокормить меня, и отказался от всех радостей жизни, которые ждали его в столь молодом возрасте; после всего того, что он сделал для меня, эти традиции не имели больше никакого значения.

Это был полнейший вздор. Разве жизнь дорогого сердцу человека не превыше всего?!

– Медер, раз уж дом мой, перепиши его на меня!

Он улыбнулся и положил руку мне на плечо:

– Аянчик, я не позволю тебе продать дом. Пойми, не для того я вложил в тебя столько сил, чтобы в конце оставить тебя без крова. Ладно, пошли. Скоро темнеть уже начнет.