Лемма о невозможности

Нежеланный и чужой,

Что же сделал ты со мной,

Как меня посмел обречь

На любви родную речь?!

«О ты, струящийся и блещущий в росе…»

* * *

О ты, струящийся и блещущий в росе,

И локоном серебряно-облакий,

И из кувшина, подобного жесткой осе,

Льющийся – жестом текущим, серебрянооким,

Сотворенный до света, без циркуля и без числа,

Прежде тверди небесной,

От дыханья и слез отделившегося ремесла

Жадной речи отвесной,

Прежде смысла и до языка,

Со-творящего смыслы,

И не только до Рюрика, чья победа невольно легка,

Но до лебедя и Гостомысла, —

Не пускай, задержи, сокруши

Проливными слезами,

Укоризнами (рэпом славянской души),

Площадным подсознаньем, сдающим экзамен

На интимность (и сразу попавшим впросак),

Пыльным возгласом шторы,

Пыльным “что ж, если хочешь, иди, третьих много”,

скрипучим “дурак”

На мои проговоры.

Снимавшемуся обнаженным

1.

С душой трехлетнею и плотью Ариеля,

Лукавым деревцем, что потупляет взоры,

С полуулыбкой скрытного апреля,

Чьи тайны нежные как слезы хлынут скоро, —

С душою-неженкой и взлетом Ариеля,

Отдав легко бесценные улики,

Дав пищу лжи любых Скиапарелли,

Весь в этом “Радуйся!”, весь в этом “Видишь блики?”,

С душой послушною, но взором отстраненным,

Под ветром век – плоть бабочек в дороге,

Беспечно-опытный, обманчиво-влюбленный,

Судьбе вручивший дерзкие залоги.

2.

Ты кажешься дерзким, желанным, доступным,

Почти оскорбляешь потупленным взором,

Одни лишь прикрывший летящие ступни,

Меня уравнявший с другими позором.

Почти ненавижу, почти избиваю

Тебя по ланитам позорно, нещадно,

Найти в тебе душу живую не чаю, —

Не чаю души в твоем лете прохладном.

Последняя истина, суд и расправа —

Твоя нагота, и набросок ответа,

Чужое “ну, здравствуй”, негромкая слава,

Узилище боли, преддверие света.