Интермеццо

Далее музыка уже напоминает венские вальсы Штрауса: светла, легка, воздушна, полна любви и веры, что любовь вечна. Очень глупой веры, ни на чём не основанной.

Музыкальные коды зазвучали тревожно, в них появились намёки на Мендельсона, то ли свадебные, то ли похоронные.

В ту весну в украинских садах абрикосы и яблоны цвели отчаянно и таким буйным цветом, что и не припомнить! Они оба, она и Казанова, стояли на коленях перед её родителями, прося благословения. Конечно, глупо. И иконка с трудом нашлась, и родителей разрывали сомнения, глядя на красивое лицо жениха для их хромоножки.

– Красивый муж – чужой муж, – обронила мама.

Ах, какая кода здесь прозвучала в Intermezzo! Знатная кода!

А папа, растерянный, без ума любивший доченьку, всё смотрел в глаза жениху, всё твердил:

– Не обижай её! Я джигит и ты джигит… – и сморкался в платок.

Было в этом Intermezzo и место, где наступила абсолютная тишина. Все звуки умолкли. Только ритм отбивался частыми ударами сердца. Это когда она увидела любимого с другой.

Он вскочил, козлоногий, голый, мерзкий. Фавн дрожащий. А случайная его нимфа тянула на себя одеяло и что-то лепетала невнятно.

Тогда-то и появился этот металлический привкус во рту. И отключилось сознание. А музыка потекла бестелесно, легко, уже не касаясь земли. Музыка небесных сфер. Музыка нежелания жить.

Как она возвратилась тогда к повседневной жизни, было непонятно. Через какое-то время смогла ходить, говорить ещё долго не получалось. Спазм сковал гортань и душу.

А мелодия всё больше походила на 9-ю симфонию Малера.

Ни жизнь и ни смерть. Так, что-то посередине. Intermezzo.

Вьётся, вьётся красная ниточка из клубочка, играет музыка её памяти, поёт его имя и историю их любви.

Вот ария для двух баритонов:

– Уезжай! – баритон её отца звучит взволнованно и умоляюще, – Уезжай, зачем ты приехал? Она замужем, у неё двое детей. Оставь мою доченьку в покое! Ты джигит, и я джигит…

Баритон Казановы звучит, как из погреба, глухо, настойчиво:

– Нам надо поговорить.

Ты – моя женщина, я – твой мужчина.

И тут моё сопрано ставит все точки над «i»:

– Прости. Уезжай. Не смогу. У меня дети.

Он уходил, как в кино: в метель, по обледеневшей дороге. Длинные полы пальто развевались на ветру. Меховая шапка была надвинута глубоко, по самые глаза. Библейские глаза. Соло гобоя Фрэнсиса Пуленка.

Разматывается клубок воспоминаний. Недолго ещё звучать музыкальным кодам.

Вся картина помемногу уже выстроилась в голове.