Мемуаризмы

По Одессе поползли слухи о предстоящем переселении евреев на Дальний восток. Бабушка принесла эти слухи домой.

Мама возмутилась:

– Полная чушь! И прошу вас, Гитль Шмулевна, не распространять подобную гадость.

Отец был менее категоричен.

– Мусенька, наша пятая графа – это божье наказание, – сказал он. – Все может быть.

– Ты эти религиозные штучки брось! – воскликнула мать. – Я член партбюро, мы получаем последние установки партии, и я бы о переселении знала. И рассуждай логично, невозможно же переселить целый город.

– Конечно, если рассуждать логично, но не всем логика под силу, – кротко сказал отец. По всему было видно, что он спорить не собирается, но мать его не переубедила.

Бабушка покачала головой.

– Ой, вей, – сказал она на идиш. – Ты, Клара, конечно, большой человек, член какого-то бюро, чтоб их всех холера взяла, но если бы ты хоть раз постояла в очереди, ты бы так не говорила.

– Мама, – попросил отец, – не продолжай, и так тошно.

– Господи! Где были мои глаза, когда я выходила за тебя замуж?! – вскричала мама и ушла на кухню.

Её партийное самолюбие было оскорблено убежденностью бабушки и сомнениями отца.

– Мама, ты не волнуйся, – сказал отец бабушке. – Переселят, так переселят, везде живут люди. Нужно подготовиться.       С тех пор он потихоньку приносил домой деревянные ящики и складывал их в подвале, где хранился уголь. Ящиков набралось уже больше двадцати, когда умер Вождь. Мама и Боря рыдали, отец ходил хмурый, бабушка на людях делала вид, что вытирает глаза, а дома улыбалась.

Потом врачей вдруг освободили, и слухи о переселении евреев как-то сами собой утихли. А из ящиков отец сколотил для сына голубятню. Установили ее во дворе, поместили две пары рябых голубей, расцветкой похожих на далматинцев, и те мальчишки, кто еще недавно кричали вслед Боре «жидовская морда», вместе с ним увлеченно гоняли голубей. Боря не возражал. Евреи, они такие – не злопамятные. Просто у них очень хорошая память.

Диалог в очереди к врачу

– На Соборной площади памятник стоит.

Воронцову. Графу. Красивый мужчина, очень представительный. И стихи Пушкина под памятником. Полумилорд, полукупец, полуневежда… Дальше не помню. Он его не любил.

– Кто кого?

– Оба два.

Образец для тинэйджера

В 50-х в Одессе еще оставались разрушенные войной дома. Одну из таких «развалок» на Дерибасовской расчистили и превратили в летний кинотеатр. Он назывался «Комсомолец». Сеанс был всего один. Он начинался вечером, когда стемнеет.