Слоны и песок

И даже в ясный день, среди бела дня в церкви немного сумеречно.

Мужчина долго стоял у канона, теперь стоит перед иконой Спасителя, закрыл глаза и покачивается с пятки на носок.

Жил-дремал и умирал-дремал.

Как легкомысленно я прожил жизнь. Как легкомысленны хоть эти листки.

Не оттого не чувствуешь весны,

что нет ее в природе, а в тебе

самом с годами омертвел

весенний нерв.

Трактат о ветрах: как он воет, как раскачивает деревья, осязанье его лицом.

Пока солнце низкое, и тени особенно причудливо длинные.

Дотягиваюсь взглядом до могил.

Мужик поцеловал подножие креста на Голгофе, а баба ему: Миша! Миша! Куда я тебя учила – в ножки.

Дремлю у стола для записок, подрыгивая ногой.

На кладбище мне несколько раз попались на глаза рыжие крысы.

Мало людей и машин, улица на углу с Авиационной перегорожена. Редкая возможность при свете дня наблюдать пустынность городского клочка.

На улице мужик разговаривает по телефону.

У женщин, заходящих с жары, мокро между лопаток.

У церковного прилавка мама с мальчиком и старый дядечка. У мальчика оторвалась маленькая пуговичка, через минуту у дядечки из кармана выпала булка.

Молодые липы трепещут листвой на вечернем жарком ветру.

Когда под ветром ель и береза шевелятся, видно, что это два дерева, разных не только по форме, но и по содержанию. Как будто и человек бывает более лиственным, либо хвойным.

Большая чайка взлетает из мокрой травы. Чайка до чего большая, шею вытянет – как гусь.

Бабушки у канона говорят о недавно умершем священнике: ему теперь ничего не надо. Ни есть, ни пить – ничего не надо. Жалко, – говорит другая. – Конечно, жалко, не то слово, жалко!

Ну вот и ветер, от предчувствия которого у меня щемило сердце. Но вот ветер поутих, и его защемило снова.

Девушка у кладбища фотографирует собаку: усадила ее так, чтобы в кадр поместилась цветочная клумба.

Истинное призвание поэзии – утешение.

У женщины высыпались монетки, и раскатились по камню.

Розовая девочка с игрушечной коляской. Приходят на ум: игрушечный гробик, игрушечный катафалк.

На могильном кресте для священника фамилию поставили в скобки, а так, оказывается, делается только для монахов.

На трапезе заговорили про медуз, что, оказывается, врагов у них нет, а они все ядовитые.