Хаос и Тьма. Книга вторая

– Учитывая то, что отец, полуживой, лежит сейчас под присмотром эскулапов, а мы с Алексом – единственные оставшиеся в живых, то …, – Лора красноречиво вздохнула. – Мало что осталось от некогда самой могущественной Семьи …

– Ну, я бы так просто не сбрасывал старину Алана со счетов! – Леон издал исполненный снисходительности смешок. – Что же касается пополнения семейства, то это вопрос к стоящим предо мной посвященным!

– Ага! – сестра, наверное, хотела съязвить, но получилось у нее явно неубедительно.

 – Намек, мне кажется, именно в мою сторону?! Пройдоха, ловелас и сорвиголова – младший Грэйтс пока что явно не озабочен продолжением рода!

Она украдкой ткнула меня в бок и тихо рассмеялась, явно подначивая.

– Или, судя по недавнему разговору с потенциальным тестем, в этом деле все-таки произошли какие-то сдвиги?

– Ну-у, – довольно неопределенно протянул я. – Ничего не берусь утверждать … Да и время сейчас сугубо неподходящее …

– Что я говорила! – с апломбом произнесла сестра и свысока взглянула на Мастера, принимая узду своей кобылицы из рук подошедшего слуги.

– Дай срок, – многозначительно произнес Леон, и непонятно было – к кому он на самом деле обращается – к моей сестре, или ко мне. – Стало быть, сейчас ты направляешься в Москву?

Лора утвердительно кивнула и оседлала кобылицу.

– Да, – твердо произнесла она. – То, что тело Ригана до сих пор находится на какой-то там судебной экспертизе, уже становится неприличным по отношению к его памяти.

Мне уже довольно недвусмысленно намекнули об этом сегодня. Мне кажется, пора, следуя совету Алекса, поставить особей на место.

Я тактично промолчал о том, что лично я ей ничего не советовал по этому поводу. Вполне возможно, она выдавала свои подсознательные устремления за мои советы? Я, кстати, тоже был такого же мнения относительно того, что жалкие смертные со своими бюрократическими проволочками смеют создавать препятствия посвященным Хаоса в осуществлении их долга по отношению к своим, ушедшим в мир иной, родственникам.

В этом внезапно охватившем меня чувстве слились и моя пожизненная неприязнь ко всякого рода чиновникам и, соответственно, – презрение самого Алекса Грэйтса вообще ко всему, что стояло или могло стоять на его пути.