Стих и проза в культуре Серебряного века

Оригинальные стихотворения Горького, как правило, традиционные по форме; за несколькими исключениями это рифмованная силлаботоника (характерно, что сохранившиеся в записной книжке писателя 1910–1918 гг. стихотворные наброски всегда представляют собой зарифмованные группы строк, а иногда и просто заранее заготовленные пары рифм). Кроме того, писатель неоднократно обращался также к имитациям народной стихотворной речи (былинного тонического стиха и рифменного раёшного).

Именно в этом русле лежит и опыт Горького в переходной к свободного стиху форме – сохранившаяся в виде черновых набросков стихотворная пьеса «Василий Буслаев», некоторые фрагменты которой демонстрируют переход от народного тонического стиха к верлибру в современном понимании.

Собственно свободным стихом (верлибром, то есть типом стиха, возникшим под прямым влиянием прозаической культуры и во многом воспроизводящим речевой строй прозы[9 - Орлицкий Ю. Стих и проза в русской литературе.

С. 321–330.], можно считать текст, который комментаторы Полного собрания сочинений писателя считают вариантом авторского предисловия к книге «Очерки и рассказы» и датируют его поэтому 1898–1900 гг.:

Уважаемые покупатели!

Мои книги – это сердце мое.

И вот я продаю вам его

По целковому за порцию.

Превосходные ценители искусства,

Совершите ваш строгий суд:

Все ли запятые на месте у меня?

Хороша ли музыка слов?

Предлагая вам эту забаву,

Я не имею скрытых мыслей

И не думаю о суде осла

Над соловьем, вечным пленником песни.

Но, когда изнемогаешь от любви

В болоте, где любить некого,

Готов спросить и ядовитую змею:

Хорошо ли я умею петь, родная?

Еще одно стихотворение Горького, написанное верлибром, – стихи Инокова в «Жизни Клима Самгина», датируемые, соответственно, 1928 годом:

Сударыня!

Я – очень хорошая собака!

Это признано стадами разных скотов,

И даже свиньи, особенно враждебные мне,

Не отрицают некоторых достоинств моих.

Но я не могу найти человека,

Который полюбил бы меня бескорыстно.

Я неплохо знаю людей

И привык отдавать им всё, что имею,

Черпая печали и радости жизни

Сердцем моим, точно медным ковшом.

Но – мне взять у людей нечего,

Я не ем сладкого и жирного,

Пошлость возбуждает у меня тошноту,

Еще щенком, я уже был окормлен ложью.