В этом мире, в этом городе…

Потом пришёл милицейский «газик»,

и мент ещё обложил бича,

что, мол, нарушил дежурство в праздник,

и ты сцепился с ним сгоряча.

Потом я вынес бутылку водки,

и тем исчерпан был ваш конфликт.

Потом мы в комнате, будто в лодке,

качаясь, плыли, и будто в лифт,

дрожа, валилися огонёчки

дрожащей елки, и всё путём,

и все мы радовались отсрочке:

когда-нибудь – не теперь! – пойдём.

И были танцы, и всё такое,

и «Все там будем!» – сосед кричал,

а мне вопрос не давал покоя:

чего ж он в двери не постучал?

А постучал бы – и не открыли:

немало бродит, не он один.

И бог с ним, в общем: его зарыли —

и нас зароют, закон един.

Ну вот и говорю о том же —

всё достаётся своим трудом.

С чего я вспомнил об этом бомже?

Да нет, никто не стучался в дом.

Живой

Сибирская фамилия: Живых.

Начальник орудийного расчёта,

он не боялся бога и ни чёрта,

ни танковых ударов лобовых.

Не прятал от солдат свой доппаёк,

не лез в окоп, когда в крестах

был воздух,

подбадривал: «В Берлине

будет роздых,

и Катя нам про ласточку споёт!»

…Не лапал кобуры, волком не выл,

когда упала санинструктор Катя,

лишь пнул ногою фрица в маскхалате,

и к остальным сестричку положил.

Один последний выпустил снаряд,

и вышел встречь пехоте с автоматом,

в любви Отчизне признаваясь матом, —

и приняла его земля своя.

…Поверх позёмки завихрений злых

шли ангелы в простреленных

шинелях…

И павшие живели и живели,

и улыбался, видя их, Живых.

«Не сеять, не думать, не плакать, не жать…»

* * *

Не сеять, не думать, не плакать, не жать,

не знать ничего из печали.

Июньская полночь стоит, госпожа,

над белыми, жалко, плечами.

Безумные, глупо, латунные псы

покрылись зелёной коростой,

как много тяжёлой и нежной красы

на утренних лицах погостов.

Мы все в электричке весенней в гостях

у рельсов, дверей и моторов,

на шпалах, камнях, на белых костях

сошедших с путей командоров.

Конечно же, скоро закончится лёд

на мёртвых асфальтах Казани,

и белое облако нас обольёт

большими, как сердце, слезами.

Ничто не достойно раздумья в ночи,

ничто не достойно печали,

когда облака умирают, ничьи,

над тёмными, жалко, ключами.

Олово

Олово станет как «О»

в дымном расплаве гаданья,

нимбом прикрыв воровство

в круглой коробке страданья.