Одно небо

Она побежала наверх, стремясь быстрее скрыться от глаз. Том проводил ее взглядом. Да, он не солгал Майклу. Зная Мэгги с детства, самого раннего (их отцы и мать Мэгги были верными друзьями с юности), он мог разобраться в ее чувствах или, по крайней мере, догадаться, если что-то не так. Он изучил и Мэгги и Энн, наверное, лучше, чем это смог бы сделать родной брат. В высшем обществе редко встретишь искренние чувства, даже между родными. А он был единственным в семье и родными ему стали сестры Браун. Для их единства не нужно было кровного родства, понимание и любовь были между ними всегда.

Это было самым ценным в его жизни. Энн ничего не заметила, скорей всего от счастья. Да и сомнений у нее не было и раньше. А вот у Тома были. Майкл настолько сильно говорил о ее глазах, что вселил какую-то уверенность.

Мэгги вернулась с мужем, неся кучу коробок. В этот момент приехали и Томпсоны. Начался семейный праздник, разбирали подарки, слушали рассказы о Испании, планировали будущее. Том смотрел на красивую семейную пару и восторгался, они подходили друг другу со стороны идеально и с такой нежностью и трепетом говорили, смотрели, касались рук, улыбались.

«Все так – говорил себе он, – а сердце не унималось – нет, не так». Откуда ты только взялось – сердце! – раздраженно воскликнул он в мыслях.

Два часа пролетели незаметно, и вежливые гости засобирались.

Джеральд уехал с родителями, разрешить какой-то вопрос с отцом. В конце концов, остались самые первые посетители.

Энн упросила миссис Браун побыть у сестры еще часок, а Том пообещал, потом отвезти ее домой.

Сестры с наслаждением принялись за беседу тет-а-тет. Том, не желавший им мешать, откинулся на спинку кресла в раздумье. Ему нужно было время – понаблюдать за Мэгги. Она, то улыбалась, то грустила, и все это происходило резко. Он понял одно, сестра что-то скрывала, но хорошо держала себя в руках.

Том изучал ее и думал, как все-таки трудно любить такую красоту, как больно, тяжело, ведь тебя одолевает желание защитить ее от жестокости мира и каждый шаг – новый рубец на сердце, новая незаживающая рана, потому что нельзя оградить ее от зла мира, как не старайся.

И, наконец, твое рваное сердце уже просто не может стараться защитить ее. А с тем человеколюбием, которое есть у Майкла, он сказал бы сумасшедшим человеколюбием, это невыносимо больно. У него за всех болит душа, всех-то ему жалко, всем он сопереживает, всех любит и прощает.