Вагабонды. Ответственность за публикацию книги взял на себя игил

Преподаю литературу и русский язык. – Он начал мыть какие-то приборы, перебирать посуду в раковине, что-то принялся переставлять. Его тощий скелет стоял ко мне спиной. Я поперхнулся слюной и невразумительно промямлил в ответ. В своем стиле, в принципе.

– Сейчас же каникулы, точно. – И кивнул несколько раз, чтобы усилить свое понимание. Он этого не заметил

Мы оба замолчали. Неловкая пауза растянулась как мягкая пластилиновая колбаска в руках ребенка. Становилось не по себе. Я потерял счет времени. Надо было разбавить этот молчаливый груз, тяготевший в воздухе, но как? Кажется, мы оба искали предлог.

Или только я его искал? Наверное, Григорий молчит из нежелания быть навязчивым. Но я же готов поддержать любую беседу. Мне хотелось говорить, хотелось слушать. Пусть случайная тема пронесется над нами, как астероид в ночной небесной гуще. Вербальный вакуум невыносимо расширялся как воздушный шарик под мелодичные трели. Чья-то профессиональная рука хладнокровно колотила по клавишам – от всего этого мне становилось душно. Григорий начал что-то нарезать.

– А что это у вас играет? – спросил я. Мне было стыдно показаться невеждой. Но кто же автор этой пьесы, в конце концов?!

– Эрик Сати. Это его первая Гносиана. – Сказал он, не оборачиваясь. Я стал вспоминать это имя. Где-то я о нем слышал… Несколько случайных фактов резко пронеслись в сознании. Лидер «шестерки» французских композиторов в начале века. Немного сумасшедший, в меру нелюдим, несколько застенчив, но в то же время чудовищно импульсивен и, самое главное, гениален как черт.

Умер не то от цирроза печени, не то от туберкулеза – обычное дело.

– Впервые я услышал его в молодости, – продолжал Григорий, – мне было лет семнадцать. Если вам интересно, это занятная история… – Он кинул на меня вопросительный взгляд. Я трижды кивнул и отложил остатки сухого пряника в сторону. Правда, через несколько секунд, не удержавшись, все же доел – люблю с абрикосовой начинкой.

Григорий мне казался похожим на пифагорову кружку, в которую жизнь щедро и безостановочно вливала свои соки так, что и без его на то желания этим богатством мог насытиться любой рядом сидящий.

Я приготовился, чтобы открыть рот и хлебнуть немного амброзии. Как оказалось позже, я рисковал захлебнуться и утонуть.

– На первом курсе добрая половина студентов с историко-филологического факультета каждую последнюю субботу месяца собиралась большим кругом в тесной двухкомнатной квартире пожилого преподавателя. Он вел курс по античной эстетике.