Кент ненаглядный

Дворовые тираны, властители переулков, диктаторы ларьков с глумливыми ухмылками осмеивали вечные ценности: честность, образованность, непорочность.

Что ж, лагерная тематика близка русскому народу. Бандитский карнавал девяностых есть наследие, оставленное нам эпохой культа личности. В стране, много лет обнесенной колючей проволокой, вряд ли могло быть иначе. Обычаи каторжан проникли в жизнь обывателей и укоренились там, а пьянящий воздух свободы помог им расцвесть. Слишком неожиданно подул этот кружащий головы вольный ветер, слишком стремительно сменились полюса.

В пору крови, бед и боев появляются герои. В дни, когда рассыпаются в прах прежние идеалы, начинается пришествие робинов гудов.

Если в России запахло переменами – жди появления ребят в черных кожаных куртках. Так было в семнадцатом, так случилось в девяносто третьем. В семнадцатом, надрывая связки, орали: «Грабь награбленное!», в девяносто третьем – медленно, с расстановкой и с неутомимым порханием в воздухе исколотых пальцев произносили: «Воровать не запрещено».

Ребята в кожанках не скучали никогда. Они вечно кого-то подкарауливали, назначали встречи на автостоянках, пьянствовали в саунах и, несмотря на то, что виделись регулярно, всегда обнимались. Они без конца трепались об «общих» деньгах и ездили в лагеря к малознакомым им людям. Ездили просто потому, что так было принято. Купленные на последние золотые цепи и кресты вызывающе носились поверх футболок и кофт. Ничего не поделаешь, так велел кодекс бритоголовых, живущих напоказ.

В шумных барах, по сравнению с которыми ковбойский салун – это тихая заводь, в томных, тенистых уголках парков, на неспящих полуночных улицах и в тишине облюбованных котами дворов – всюду взгляд натыкался на группы одинаково одетых людей, что-то оживленно обсуждающих. Причем дискуссия непременно сопровождалась такой жестикуляцией, что говорящие смахивали на ветреные мельницы. И всем, видевших их, становилось ясно: парни за работой.

Их нравственная недоразвитость находила сочувствие, высказанные ими нелепости вызывали восторженность большинства.

Им прощали, в них влюблялись, их уважали.

Криминальный карнавал искрился, воспламеняя холодные головы, заражая бестолковостью, цепляя ярлыки, осыпая шелухой мерзких словечек, отбирая индивидуальность, глумясь над всем, что непонятно и оттого недоступно, обожествляя ничтожеств, прячась от вспышек разума, марая чистое, обеляя уже испачканное и обогащая представителей новой аристократии.