Культура поэзии – 2. Статьи. Очерки. Эссе

Талант не спешит. (Сергей Гандлевский, крупнейший поэт России, – не спешит; Ольга Седакова, поэт драгоценный, не спешит и т. д.). У таланта есть выбор: актуальность или вечность. У графомана – только актуальность и прагматика. Такие дела.

Наконец я взялся отвечать на поздравления. Очередь дошла до моего лондонского Олега, который сегодня превратился в самобытного, глубокого и пронзительного (от горечи времени и души) поэта. Звоню (на часах около 11 утра). Ответил не сразу: в Лондоне 6 утра. Олег перебирается в ванную, и мы говорим.

Новости, то-сё. Я сижу на веранде – под окном рябина, осинка, вербочка и яблоня. Говорю Олегу: вот – у меня тут рябина под окном. А Олег смеётся: и у него рябина… Аж слёзы навернулись.

Снова о гибели? Был уже мальчик,

нам не чета.

Выбросьте книги, закройте журнальчик.

И – хоть до ста.

Лучшего не воскрешается призрак.

Нет ничего.

Что вы трясёте мотнёй романтизма?

Дети, во-во.

На окровавленных склонах Кавказа

наш романтизм.

Холод, вагон человечьего мяса,

вши, ревматизм.

Не начинайте. Окончится плохо.

Стиль есть война.

Стиль есть, простите за пафос, эпоха.

Нам это на?..

…Сгинем уродливо, но элегично.

И не пророчь.

Чисто, чувствительно, гордо, лирично.

В звёздную ночь.

Стихи Олега Дозморова возмужали – вслед за его душой. Душа поэта растёт, когда больно. Теперь Олег это знает. И я за него спокоен. (Да нет, волнуюсь же: думаю о нём, мысленно с ним разговариваю, спорю, соглашаюсь. Соглашаюсь – чаще).

А ещё у меня расцвела сирень. Белая-белая-белая. Второй раз цветёт. Сирень невероятно прекрасна. И она это понимает. Сирень знает, что она – красива. Она стоит так, как возносится белый дух зимы. Она почти шарообразна, густа и необъятна, как русский язык. Я могу смотреть на неё часами. А когда я дома – я слушаю её. Я слышу её белое цветение. Я слышу её красоту. Закрываю лицо руками – и чувствую, что вот-вот смогу её произнести. Произнести сирень. Землю. Небо. Красоту. И мне – страшно.

Страшно и как-то горько весело от того, что можно слышать сирень и даже говорить её… Здесь, у нас на Земле, всё – язык. Наш дар и наша мука. Наше счастье и наша беда. Наш свет и наши потёмки. Наша душа и наш Бог.

Родна речь, отойди от меня,

поди прочь, не приближайся ко мне,

я боюсь сейчас твоего огня,

между тем сгораю в твоём огне.

Так садится покойник, почти встаёт

в крематорской печке, зовёт рукой,

открывает рот и почти поёт.