Русская печка. Сборник рассказов

Двор был захламлен, везде валялись какие-то предметы: старый стул без сидушки, ведро на боку, сломанная лопата, в углу двора была развалена поленница. Прошли в глубь двора, к небольшому строению без окон. Здесь, в бывшем дровнике, и жила бабушка Лена. Дверь в эту клетушку была открыта; на панцирной старой кровати, – до того старой, что сетка проваливалась до пола, – сидела маленькая щупленькая, похожая на бабушку Раю, старушка. Она оживилась, заулыбалась, оголяя десны. Бабушка Фая взяла табурет, стоящий рядом с клетью, пронесла его в комнатенку.

Села бабушка на табурет боком к подруге, так как сесть прямо перед нею не позволяли размеры помещения. Я взяла, валявшееся ведро, перевернув его вверх днищем, села рядом с дверным проемом. До меня доносились лишь отрывки фраз.

Шли назад молча. Только опустившись на лавочку у своего дома, бабушка сказала:

– Совсем сдурел Василий…пьет, как собака, Люба терпела-терпела да ушла с детьми… мать вот из дому выгнал, да еще пенсию отбирает. – Качала сокрушённо головой старая женщина.

Помолчала и добавила: – Втроем: Лена, Рая, я в одной кибитке от басмачей-разбойников прятались…

Во многих дворах, но не во всех, – ведь город же, – стояли печи-тандыр. В них хозяюшки выпекали пресные душистые лепешки; и тонкие, сплющенные или пузатым почтовым треугольничком, или круглые чебуреки. Запах распространялся на всю округу. Ребятня короткоштаная, черноглазые, сероглазые, голубоглазые, но все, как один, черномазенькие, – одни по природе черномазенькие, другие до той же степени загорелые, безошибочно определяли в каком дворе сегодня пекли лепешки, крутились подле этого дома, ожидая, когда им вынесут свежеиспеченного хлеба, а если расщедрится хозяйка, то и чебуреков.

Кто-нибудь из старших детей хозяйки выносил лепешки, и, если то был сын, куражливо подавал мальчишкам (потому куражливо, что несколько лет назад сам был таким же счастливчиком); одну обязательно горячую – только что с пылу с жару. Мальчишки, практически, налету хватали-брали и разламывали, обжигаясь, лепешку, и тут же съедали.

Остальной хлеб радостная ватага уносила с собой в свой любимый уголок, под сопку, что начиналась в конце улицы. Они, не останавливаясь, на ходу, срывали зеленую еще алычу. Два-три раза, зажатая в руке, алыча проводилась по глади речушки, и то считалось – помыли. Здесь, под сопкой, начиналось настоящее пиршество. Запасливый какой-нибудь мальчонка доставал из-под камня аккуратно завернутую в газетку соль. Ели, макая кислую ягоду в соль.