Жизнь и приключения вынужденного переселенца. Книга первая. Байки о бабайке

Дробыш, продолжая играть свою роль, с видом умирающего положил голову на парту и обхватил ее руками.

Входит «Кошка». Класс стоя приветствует ее. Народ с трудом сдерживается от смеха.

– Гектор, подними соседа. Он что, заснул? Дома надо спать, – сказала она, еще не видя Петькиной головы.

Гек, делано суетясь, тормошит Петра за плечо, глазами показывая ему, что учитель в классе. Со стоном Петька начинает подниматься. Чем выше он поднимается над партой, тем круглее становились глаза Елены Дмитриевны.

Офонаревшая от Петькиного кокона, она с лицом, перекошенным от ужаса и сострадания, спросила срывающимся голосом:

– Петя, что с тобой стряслось? Какой кошмар!

Петька болезненным голосом, глухо сквозь бинты произнес :

– Да ничего страшного, только болит очень.

– У тебя что, голова разбита?

– Да нет, это вчера меня оставили посмотреть за братишкой, а он упал и нос разбил. Пришла мать и давай за ухо таскать, потом с работы пришел отец, и тоже за то же ухо, вечером – дедушка с бабушкой.

Тоже каждый минут по двадцать таскали. Я им другое ухо подставлял. Нет, говорят, давай левое, чтобы надолго запомнил.

Вот и оттянули. Теперь и не знаю что делать, врачи лечить отказались! Наверное, придется уезжать на остров Пасхи. Там я может, и сойду за своего, – вошёл Петька в раж.

– А еще родители называются!

Класс уже лежал на партах от хохота.

– Нет, Елена Дмитриевна, вы только посмотрите, что они со мной сделали, – произнес Дробыш, толкая соседа в бок.

Тот все понял и сразу кинулся помогать ему, разматывать голову.

Когда появился кончик красивого пенопластового уха, Елена Дмитриевна со словами: «Какой ужас! Какой ужас!» прикрыла рот рукой. Глаза ее наполнились слезами.

Наверное, было от чего, ведь конец уха торчал сантиметрах в десяти над головой, а издалека был очень похож на настоящее тело. На это они и рассчитывали.

Когда все завесы были сняты, Кошка испугано отскочила к доске и прижалась к ней спиной и открытыми ладонями.

Лицо её стало белым, как мел на доске. Ее трясло. Она пыталась что-то сказать, но не получалось. Раздавалось лишь какое-то бульканье. Оторвав руки от доски, Елена Дмитриевна стала тереть ими щеки, лоб, словно пытаясь привести себя в чувство, а поскольку ладони были в мелу, то, лицо ее стало белым по настоящему. На нее было страшно смотреть.

В классе стоял рев, которого она почему-то не слышала. Она даже не замечала, что пацаны с задних парт катаются по полу.