Прискорбные обстоятельства

Сутенер обмочился, стал сливать информацию, каяться, повел оперов в соседний номер – и там еще кого-то на этом деле повязали… Прикол в другом: пора возвращаться на базу, все сидят по машинам, а нашего негра с проституткой нет и мобильный не отвечает. Туда-сюда, мало ли чего может случиться! Вернулись ребята в номер – а они там, Максимка с проституткой, и трудятся с наслаждением!.. Хотели надавать ему сгоряча по шее, но девка за него – грудью, да и он, Лось, не кается: все равно, говорит, уплачено, что же деньгам-то пропадать даром?!

– Боевой негр! – невольно улыбаюсь я.

 – Одного не пойму: в чем тут облом для Курбатова? Такой уж он борец за чистоту нравов?

– В том-то и дело: кто-то слил информацию, ушло наверх, а там могут расценить по-разному – с учетом политической целесообразности, вспышек на солнце, выпендрежа перед личным составом.

– Все будет как обычно: Курбатову попеняют, а негра – как там его?.. Максима Лося повысят по службе.

Борьба с торговлей людьми – дело деликатное, тонкое…

Зарипов ржет. Когда он смеется, верхняя губа вздергивается, обнажая желтые клыки, весь он становится похож на ощерившуюся гиену, и я говорю себе: таков смех прикормленного хищника, сытого, гортанно лающего, но безжалостного, когда начинается гон и идет резня. Все-таки профессия накладывает на человека отпечаток на всю жизнь. Хотя я знавал людей зариповской породы, в быту милых и обходительных.

Значит, не профессия виновата – она всего лишь высвобождает то, что в тебе запрятано до срока: у хищника – жажду крови, у травоядного – жевательный инстинкт и трусость, у пернатого – жизненную необходимость укрыться на небесах…

Невольно я вспоминаю кличку Зарипова – Косоротов: говорят, в бытность простым опером он отличался рукоприкладством. Помнится, такой себе Яков Борзовец, в прошлом боксер, а ныне – темный тип, обоснованно подозреваемый в разбойных нападениях на нуворишей и базарных торговцев, но вывернувшийся от тюрьмы из-за недостатка улик, расписывал в слезных жалобах, что Зарипов якобы натягивал на голову ему, Борзовцу, противогаз, продевал колени между схваченных наручниками рук, крепил бейсбольной битой и в таком положении подвешивал между двумя письменными столами.

Эта экзекуция не без издевки называлась у оперов «покачать на качелях».