Мой Эдем. Стихи и проза последних лет

Старый дед тут как тут – в руки дал ему факел смолистый.

Подошел он к колдунье и снял напоследок мешок.

XXI

Кинул факел в дрова, почерневший от черного дела,

Онемев в один миг, и все силился что-то сказать.

А она все молчала и только глядела, глядела.

Так в молчаньи о чем-то кричали друг другу глаза.

XXII

Выл всю ночь шалый ветер на страшном на том пепелище.

Он затих, лишь найдя прядь смолистых волос.

А цыган – вот змея! —

оборвал на ремни голенища,

Задушил часового и в плавни гадюкой уполз.

…

XXIII

Постарела цыганка.

Да кто ж молодеет с годами?

Пусть твой шаг невесом и пусть сердце в груди не шалит.

Средь людей повелось так, началом назначив Адама.

Но иначе дела обстоят у потомков Лилит.

XXIV

На базаре цыганка услышала страшную новость,

Как колдунью сожгли – злоязычна людская молва!

Лишь повис поперек лба заправленный за ухо волос,

Когда шла и споткнулась, услышав дурные слова.

XXV

И оставив горшки, заспешила цыганка с базара.

День воскресный, торговый. И вон где Ярилы ладья!

Только дома она старику ничего не сказала,

Все сидела, на те злополучные чаши глядя.

XXVI

И она дождалась, как охотник, заветного стука,

Лишь сдержала от сердца идущий рыдающий стон.

Ворожба ворожее не радость, а смертная мука,

Знать: тобой исполняется древний и страшный Закон.

XXVII

«Это он». – «Открывай же скорей, моя матерь!! —

«Это он». – «Я скитался, не ел и не пил много дней.

Постели же на стол свою белоснежную скатерть

И тащи все, что есть.

Да горючей воды не жалей».

XXVIII

Она сделала все, как просил.

Принесла угощенья

И бутыль мутноватую огненного первача.

Только вышла из горницы, якобы из уваженья,

А на деле чтоб скрыть торжествующий пламень в очах.

XXIX

Приподняв занавеску, украдкой она посмотрела:

На столе только кости.

И тихо мерцает свеча.

На диване лежит утомленное грузное тело

И отброшена в угол пустая бутыль первача.

XXX

И ее ворожба претворилась в неслыханном чуде,

Будто тут же глотнула живой чудотворной воды:

Вновь девичий румянец и рвут платье острые груди,

Словно дочь ее смотрит сквозь черный удушливый дым.

XXXI

Входит в горницу, отягощенная грузом неженским.

Руки действуют слаженно, словно не две, а одна.

Силою снова полны, без движений поспешных и резких,

Будто нет никого во всем мире —

лишь он и она.