Мой Эдем. Стихи и проза последних лет

Стоп, стоп!

У нас не буффона-

Да, вязь реальности и сна.

А мы пока в окно глядим

И улыбаемся, и шутим.

Все это будет впереди,

Все это еще только будет!

Предзимье – тонкая игра,

Когда живут томленьем нервы,

Как ждет завзятый театрал

Давно обещанной премьеры.

Прозрачна пьеса и легка.

В ней нет ни примадонн, ни автора.

И если верить облакам,

Премьера будет послезавтра

    3 декабря.

Татарник

Анне

Там, где кончается забор

И начинается кустарник,

Стоит жиган и честный вор,

Владыка пустырей, татарник.

Жилет зеленый, ирокез,

В обтяжку латаные джинсы,

Фиксатый рот, во взгляде бес,

Как говорят, поди подвинься.

За ним стеной у самых ног

Настороженною ватагой —

Лопух, крапива, василек,

Пираты грядок и бродяги.

А за забором в двух шагах,

Во влажной духоте теплицы

Растут с улыбкой на устах

Жеманницы и озорницы.

Цветы не ведают забот,

Зимы и северного ветра.

Они уверены: вот-вот

Садовник их придет проведать.

Воды живительной глоток

Направит в клапаны и фильтры

И кислород подаст в чертог

Через систему трубок хитрых.

Устав от трюма корабля,

Они зевают от Америк,

Им грезится Лазурный берег

И Елисейские поля.

Прилизан каждый лепесток

И одуряющ пряный запах…

Вдруг показалось: это – Запад,

А где татарник – там Восток,

Восток с дикарской простотой,

Наложниц визгом, бурей пыльной,

С бескрайностью и теснотой

И горечью степной ковыли.

Татарник же – бунтарь, изгой —

Стоит уверенно, степенно,

Как хан Чингиз, готовый в бой

Послать послушные тумены.

Цветы, татарник и забор —

Мне кажется, что это символ

Того, как бесконечный спор

Ведет сама с собой Россия.

    7 ноября.

Старуха

Р. А. Брандт – с любовью.

На парковой скамье сидит старуха.

Она сидит так каждый божий день.

Не замечая, слякоть или сухо,

Как будто у нее нет больше дел.

Она сидит, прямая, как напильник.

На голове чудовищный берет.

На ботиках ухоженных ни пыли,

Ни пятнышка за уйму долгих лет.

А пальцы у нее как корни сныти.

Писать, такими? Шить? Избави бог.

Такими можно только, извините,

Толочь картошку да лущить горох.

Из не-пойми-чего – цыплячья шея.

Не шуба, нет, – доха?

Нет-нет, – салоп

Из богом позабытого музея.

Он в три обхвата, как цыганский гроб.

Она сидит упрямо и безмолвно

И не мигая смотрит лишь вперед.