Яблоко раздора. Уральские хроники

Григорий Иванович не понимал причины ее озлобленности, даже ненависти – а все это только-только после свадьбы, когда глядела она на всех, на него тоже, счастливыми, благодарными глазами, – не понимал и очень мучился. Сердце его сдавало не на шутку, а тут еще внезапная озлобленность Лии…

Но на первом же свидании, будто спохватившись, Лия нашла в себе нежность к Григорию Ивановичу, была с ним ласкова, добра – и глаза ее искренне светились тем же.

Женское чутье подсказало ей, что Григорий Иванович очень плох…

Зато с матерью дошло до скандала.

Когда Надежда Тимофеевна приезжала из поселка на Красную Горку, так коса находила на камень.

– Ты стала просто невозможна! – не выдержала однажды мать.

– Зато вы все хороши! Да, да! – закричала Лия.

– Да что с тобой, маленькая? – Надежда Тимофеевна хотела еще что-то сказать, но Лия перебила:

– Не называй меня маленькой! Не называй, не называй!..

– Ну, знаешь ли! – рассердилась вдруг мать. – Это просто неприлично… какой-то глупый каприз взбалмошной девчонки! Тебе должно быть стыдно.

– А мне не стыдно! Знай – мне нисколечко, ни капельки не стыдно!

– Извини меня… – дрогнувшим голосом сказала мать. – Но в тебе, кажется, совсем совести не осталось… – Надежда Тимофеевна вот-вот должна была заплакать… – А все это твой Слава, любимый твой муж, я уверена, не оправдывайся, не протестуй!.. Я говорила тебе, говорила!..

Жестче удара мать не могла и придумать для Лии. Лия задохнулась и испытала к матери острый приступ брезгливости, отвращения и вражды.

– Мама… – прошептала она, и слово это, сказанное странно-неопределенным тоном, повисло в воздухе. Лия закрыла лицо руками и под ладошками оно затряслось у нее тихо и исступленно; так не плакала она никогда – без слез. Они брызнули позже, побежали горячими струйками…

– Лиинька, – опомнилась мать. – Родная… девочка моя, прости меня… ради Бога…

Лия открыла лицо, поглядела через слезы на мать и, ничего не увидев, бросилась вон…

А в другое время она начинала вспоминать свадьбу, но видела и слышала как будто совсем другое, чем тогда.

То, что раньше происходило незамеченным, едва услышанным, теперь вдруг приобретало значение, силу, важность. Ведь слышала она, в ту, первую ночь, слышала ведь какой-то шум во дворе, но совсем не придала ему значения. А это, как рассказывали позже, Коля Смагин пришел и начал барабанить в дверь. Он был пьян. Он кричал: «Откройте, откройте же! Пустите меня!..