Память воды. Апокриф гибридной эпохи. Книга первая

Иошаат медленно идет по торговым рядам, коренастый, плотно сбитый, с округлым обветренным лицом, заросшим короткой черной бородой, сдержанный в речах и поступках, и только руки выдают его волнение, потому что он то и дело сжимает и разжимает заскорузлые ладони, привычные к дереву и камню. Ему пятьдесят лет. Много это, мало? Посторонним он кажется стариком, но если верить мудрым людям, которые говорят, что возраст мужчины определяется по его бороде, то она у него иссиня-черная.

Он озабочен и серьезен, ибо привело его сюда важное дело, отец праведности, а не праздное любопытство, мать греха.

Остерегайся

Пронзительные крики

менял с их фальшивыми монетами:

что тебе чужой талант, имея свою лепту.

Остерегайся

торговцев. Заунывная

флейта, монотонный ритмичный шошанним

и дробный кимвал в руках

пронырливых мальчишек, подосланных

нечестными людьми: их счастье построено на

несчастье других.

Остерегайся

босоногих танцовщиц

на помосте. Танцуют невольницы, выставленные

на продажу: подходи, любуйся, выбирай.

Мозолистые пятки мелькают на уровне людских

голов. Провисший полотняный навес не спасает

от солнца. Терпко пахнут

торговцев, навязывающих свой товар:

хороший товар

разгоряченные женские

тела.

сам себя хвалит.

Иошаат подходит ближе к помосту, туда, где стоит хозяин, чужак из египтян, одного с ним возраста, смуглый, безбородый, в белом синдоне с виссоновым поясом.

Взгляд его, неспешный и степенный по восточному обычаю, останавливается на Иошаате и выделяет его из остальных. Звучит гортанная команда, и музыка убыстряется, а в такт ей – и движения невольниц. Еще одна команда обнажает их тела. Зевак у помоста становится заметно больше.

Красивые, однако… Дети уже взрослые, а все равно… Женское тело… Грех, грех!

– Мира и здравия!

Иошаат оборачивается.

Это – Ал Аафей, земляк и сосед его, из Назиры, ведет за собой осла за веревку.

– Мира и здравия и тебе, сосед.

– Что вижу я? – удивляется Ал Аафей. – Пристало ли такому почтенному и уважаемому мужу, как Иошаат, из прославленного колена Давидова, лицезреть греховную эту наготу?

Иошаат раздосадован. Ал Аафей известен всем в Назире своим любопытством, более присущим суесловным женщинам, чем степенным мужчинам.