Лестница в небеса. Исповедь советского пацана

Вот тут наши стояли, а за канавой немцы, – вмешался Тимка. – Наши из пулеметов та-та-та!

– А как мы наших от немцев отличим? – неожиданно спросил Бобрик.

Вообще вопросы пошли конкретные, как и во всяком реальном деле.

Неожиданно блеснул умом Матильда.

– Рядом с головой каска должна быть. Наша со звездой, а фашистская со свастикой.

– Наших сразу узнаем, – уверенно сказал Тимка. – По выражению лица. И автоматы у наших другие.

Черный ворон громко хрюкнул в сером небе, сообщая картине должный градус суровой, поэтической грусти: «Черный ворон, что ж ты вьешься…»

– Вперед! – скомандовал я.

Глубокая канава скрыла нас с головой. На дне плескалась черная торфяная жижа, по бокам торчали корни, которые лезли в лицо. Черепов было не видно. Китыч подергал за корни, копнул руками торф и песок – тщетно. Тимка пнул ногой корягу. Матильда тихо, словно себе, проговорил, что «тут могут быть и снаряды», и мы испуганно поджались, пытаясь выглянуть наружу. Бобрик первый вылез наружу, сказав, что «сверху видней».

– Нашел!!

Мы как птицы взлетели на бруствер. Сияющий Китыч держал в руках огромный боровик.

– Отставить развлечение! – крикнул я, сгорая от зависти. – Мы не затем сюда пришли! Забыл?

– Я случайно, – сказал Китыч, прижимая гриб к груди, как ребенка, которого проклятый фашист хочет отнять. – Это же белый! Пригодится. Вдруг заблудимся?

Ребята молчали, но их сочувствие было явно на стороне Китыча.

– Ладно, черт с тобой, – махнул я рукой, – идем вдоль канавы и смотрим… Если попадется гриб – берем. Только учти, в нем может быть трупный яд.

– Да ладно? – недоверчиво протянул Китыч, – Времени-то сколько прошло. Уже все сгнило.

– А яд остался, – мстительно отвечал я, невольно любуясь белым красавцем, который уже пошел по рукам с ахами и охами.

– Да и хрен с ним, – буркнул Кит фразу, которая тысячу раз спасала его в жизни от разных глупостей.

– Смотрим! Смотрим! – прикрикнул я.

Некоторое время мы еще добросовестно бросали взгляды на дно канавы, но потом сначала Матильда нашел подберезовик, а потом и Тимка красный, и тут дисциплина рухнула окончательно, потому что низы не хотели повиноваться, а верхи, то есть я, не только не могли, но и категорически не хотели повелевать. Собирали крепкие осенние боровики в куртки, завязав их узлом.