Лестница в небеса. Исповедь советского пацана

Такой был ритуал: мы пили крепкий чай на кухне, обсуждали партию и правительство, и я возвращался домой – пешком. Ради здоровья.

Однажды, отмахав свои привычные шесть километров, я обнаружил Китыча в прискорбном упадке по случаю глубокого запоя. Он лежал в своей комнате на кровати в позе павшего воина с неизвестной картины Верещагина и пялился на трюмо в углу комнаты. На трюмо стояла фигурка. Это была резиновая кукла серого цвета. Но до чего же нелепая! Формы напоминали человека, но ни глаз, ни у шей, ни носа не было – разве едва различимые выпуклости обозначали эти органы.

Длинные руки, как у обезьяны, свисали, короткие ноги заканчивались плоскими ступнями. Вся она вызывало отвращение, даже гадливость.

– Откуда у тебя это? – спросил я, поставив куклу на место и инстинктивно вытирая ладони о штаны. – Вот урод!

– Нашел перед парадной. Лежала в луже. – ответил Китыч – Дай, думаю, возьму. Как думаешь – это что?

– Даже не знаю. На пупса не похож, на обезьяну тоже. Брак какой-то заводской? Выбрось!

– Пусть стоит.

– Жуткий же!

– Как раз под мое настроение. Я такой же жуткий. Чем меня напугаешь? Сдохнуть хочется. А завтра на работу. Опять врача проходить…

На следующий день я пришел к нему, как и обычно, в районе семи. Киту было еще плохо, он по-прежнему лежал на своей кровати, но уже не в столь пафосно-трагической позе, как накануне.

– А знаешь, что со мной было? – спросил он после того, как мы выпили на кухне по стакану крепкого индийского чая под бормотание радио. – Ночью приходил «Он».

– Он? Кто он? Глюки что ли?

– Просыпаюсь ночью, поворачиваюсь, смотрю – сидит! Около трюмо, на стуле.

– Чертик зеленый?

– Нет. Серый. Невысокий. Где-то под полметра или чуть выше. Голый. А разобрать ничего не могу: вроде как человек, карлик, но глаз не видно, и ушей, и носа. В комнате темно, трудно рассмотреть. Ну, думаю, писец, приплыли, белая горячка! Страшно так стало. Молчу. Он тоже молчит. Только смотрю – шевелится, вроде как спускается со стула. У меня пот холодный – всю простынь промочил.

И тут мать встала в соседней комнате, свет включила. Он и пропал.

– Белочка! Однозначно. Говорил я тебе, завязывай…

– Да не в этом дело! Понятно, с перепою все это, но… как тебе сказать: так явственно, так реально я еще не видел. Что это, как думаешь?

Что я мог сказать? Галлюцинации? Ну и что, полегчало?

Нет худа без добра – напуганный Кит, к тому же накаченный моими страстными проповедями, не пил месяца два или три.