Лестница в небеса. Исповедь советского пацана

Чудесные абхазские мандарины, которые я люблю до сих пор.

По решению суда нам с Сашкой полагалась компенсация. Через полгода пришел первый перевод на 90 рублей. Он же последний. То ли Гиви забил на работу на зоне, то ли освободился по УДО… Деньги мы с Сашкой пропили в ресторане гостиницы «Речная» вместе с двумя какими-то размалеванными тетками с соседнего столика. Тетки визгливо хохотали, колыхали открытыми грудями, пускали сигаретный дым через оттопыренные губы в потолок и блядовали густо подведенными глазами. Руки у них были жесткие, рабочие, сквозь густой запах дешевых духов пробивался резкий аромат трудового пролетарского пота.

Помню, как Сашка что-то свистел про золотые прииски и северное сияние, помню, как загадочно отмалчивался, когда рыжая Надя спрашивала, кем я работаю… Очнулся я в утренних сумерках в неудобной позе и с трудом спихнул с себя чью-то тяжелую голую ногу. Рядом, на подушке храпела рыжая голова, которая перестала храпеть и приподнялась, когда я пошевелился.

– Банка с водой на полу, сигареты на стуле, – просипела голова.

 – Дай и мне хлебнуть.

Я ощупью нашел банку. Теплая вода пахла водопроводом, но была очень кстати. Рыжая голова тоже прилипла к банке, шумно глотая. Потом мы закурили, и я спросил.

– Где я?

– В общаге, где же еще….

– Понятно.

– Общага фабрики Ногина. Ты не боись, мы одни. Светка вчера срулила к подруге. Ты как?

– Восхитительно.

Рыжая хихикнула, чуть не подавившись дымом.

– Ты вчера был восхитительным. Все пытался на меня залезть.

Еле спихнула. Ты и захрапел сразу же… Хочешь капустки квашенной?

Ее шершавая ладонь медленно растирала мою грудь, потом медленно переместилась на живот и стала сползать еще ниже – только тогда я понял, что лежу без трусов.

– Ты как? Еще способен? Или не очнулся еще?

Внезапно ее опухшее лицо нависло надо мной. Резко ударило в нос перегаром.

– Ой! Что-то шевелиться. Не умер еще. Придется тебе отработать за ночлег, парень. Я голодная.

Сухие губы стали тыкаться в мои щеки, в шею, сначала осторожно, потом сильнее, нетерпеливей.

– Не лежи бревном, обними меня, крепче, еще… съем тебя сейчас, мальчик мой, замучаю…

Не мною замечено, что с похмелья просыпается особая похоть – грязная и ненасытная, и скоро я забыл и про запахи, и про неудобную постель, и про то, что дома сходят с ума от тревоги, и про то, что сегодня семинары в университете.

Таких приключений тогда хватало. Мои женщины были далеки от идеала. Всегда старше меня. Одинокие. Пьющие.