БЕЛОЕ и КРАСНОЕ. Отпрыски

Как он укладывает ее в постель – он отложил на после отбоя и начал с того, что они лежат уже после всего, он обнимает ее за плечи, она положила голову ему на грудь, и они говорят, говорят… Сколько он мог ей сказать – и как мало сказал! Затертое «люблю». Хотя до него ей никто не говорил, это чисто американское – твердить на каждом шагу «я тебя люблю – я тебя тоже», вроде как «привет, как дела». Отец сказал, что в России это слово произносили, может быть, раз в жизни. Но на всю жизнь. Оттого и весомо было.

После подъема флага Майкл доложил старшине, что будет в библиотеке, и помчался писать Линде, чтобы отдать кому-то, кто сходит сегодня. Сколько писем он сочинил для ребят, а тут не сочинять, а только успевай записывай, что распирает внутри.

Рука вывела: «Ma trеs chеre Lindy!» – и он остановился. Кому он пишет: сестре в Нью-Йорк, «дорогая Мари», или любимой женщине? Скомкав лист, он написал заново: «Mon amour»… Клише! И патетично. Родители любят друг друга, но чтоб обращались: «Моя любовь», «Душа моя» – не хватало еще: «Мое маленькое пирожное с кремом».

Они никогда не сюсюкали. Написать просто: «Линди!» или: «Привет, Линди…» Вроде: «Привет, Тони». Холодно.

Помучившись еще и глянув на часы, Майкл оставил обращение на потом, представил, что они лежат с ней в обнимку – и слова обрушились на бумагу что водопад Ниагары. Рука не поспевала за нежностями, какие он бормотал. Сидевший рядом матрос оторвался от поедания Playboy и любопытно тянул шею, пытаясь прочесть.

– Душевно? – с серьезной миной спросил Майкл.

Сосед сконфуженно хмыкнул и полюбопытствовал, на каком языке тот пишет.

– Ка-ак, четыре дня стоим в Барселоне – а ты не выучил каталонский?!

Матрос окончательно сконфузился и уткнулся в журнал. Накатав без малого три страницы, Майкл глянул на часы, увидел – больше не успевает, поставил точку и подписал «Майкл». Подумал и перед «Майклом» дописал: «Твой первый девственник». Подумал еще и зачеткнул: еще примет за намек на ее прошлое занятие.

Сложив листки, он уже хотел вложить их в конверт, как резануло глаз слово. Он прочел фразу и всю вычеркнул. Затем следующую. И стал черкать. Почему не выдуманное, а что шло у него изнутри, и он бы не задумываясь сказал, – почему на бумаге это превратилось в слюни и сопли? Не дочитав, он, к удовольствию соседа, перечеркал крест-никрест все листки и изорвал.

– Писал бы по-английски, не пришлось рвать, – съехидничал сосед.