БЕЛОЕ и КРАСНОЕ. Отпрыски

Но она слишком хорошо его знала: помрет с голоду, но жить на чей-то счет, даже дочери – не станет. Как Щербинин ни упирался, бабы таки его дожали.

…Картины Щербинин укладывал в специальный ящик с ячейками, на тележке своей конструкции. Обычно это занимало не больше пяти минут, но сейчас руки не слушались, он тыкался-тыкался рамкой и не мог попасть в ячейку.

– Слушай, – не выдержала Римма, – подержи свое устройство, а я буду засовывать.

Щербинин мотнул головой и снял следующую. В это время подошли двое: мужчина его возраста и второй лет сорока.

Ничего особенного в них не было, но в Римме мигом сработала заложенная в нас система опознавания «свой-чужой». Неслучайно в толпе туристов, глазеющих на караул у Букингемского дворца или на Тадж-Махал в Индии, вы без ошибки узнаете соотечественника. Эти были иностранцы. На миг пожилой и Игорь Александрович зацепились взглядами, и Щербинин бузотчетно отвел глаза.

Иностранцы разглядывали единственную, еще не снятую со стенда картинку. На ней уголок Арбата с церквушкой в Филипповском переулке.

Мартовское небо, в церковных маковках отсвечивает солнце; осевший сугроб, ручей выбегает из-под него. И женщина, в крестном знамении касающаяся рукой лба. Каким-то чудом вы чувствовали, что крестится она не мимоходом, а вышла из храма и кладет на себя последний крест. Эта схваченная художником динамика и наполняющий картину воздух притягивали.

– What do you think? – спросил пожилой у спутника.

– Not bad, – обронил тот и глянул на Римму.

 – How much?

– Игорек, сколько за церквуху? – спросила Римма.

– Пятьсот, – делая вид, что возится в ящике, буркнул тот.

– Сколько?! – округлила глаза Римма.

– Пятьсот! – рявкнул Щербинин.

– Five hundred, – перевела Римма, в то время как пожилой уже отсчитывал доллары.

– What? – изумился спутник, хватая его за руку. – What are you doing, Dad! For what? You’re crazy? – И обратился к Римме: – One hundred.

По этому «dad» Римма поняла, что подошедшие отец и сын.

– I’m doing what I’m doing, – отрезал отец, высвобождая руку.

– Они предлагают сто, – перевела Щербинину Римма.

Тот поднял голову от телеги, на миг опять встретился взглядом с пожилым, буркнул:

– Пошли они в жопу. – И снял картину, намереваясь уложить.

– Вот, вот! – поспешно протянул деньги пожилой, к немалому удивлению Риммы перейдя на русский. – То, что вы запросили, голубчик.

Щербинин стоял как истукан, застыв с картиной на полуфазе движения.