Лучшее, что есть во мне

Дети, успокоившиеся при моем появлении, вновь начинают рыдать. Я машу на него рукой. У меня есть особый талант – расположить к себе детей, оттого меня часто привлекают к подобным операциям.

Взяв двоих на руки, я несу их к выходу. В сторону, где свет. В коридоре дергается рука одного из поверженных. При виде ее дети вновь пускаются в слезы, тогда я придавливаю ее к полу так, что хрустят кости, и раздается истошный ор.

Вместе с ангелочками сажусь в машину и, обнимая их, прикасаюсь к мокрым щекам. В соседней машине едет связанная троица.

Вот она, вечность, вот оно, совершенство.

Мы познакомились с Иваном, когда ему было семь лет. Иван остался без родителей еще младенцем. Его нежности и ласки хватило бы на нескольких домашних детей. С тех пор я начал приходить к нему в интернат и рассказывать о своей работе. Он заслушивался меня. Я приносил ему деревянные мечи и водяные пистолеты, и иногда забирал на выходные, чтобы отвезти в тир. Пацан рос на моих глазах, и его любовь вылилась в преданность.

Сейчас мне сорок два, а ему семнадцать, – пришло время готовить замену.

Они лежали, отгороженные от мира криками, оружием, потом, мочой и кровью. Их три дня не выпускали из помещения. Террористы сновали между ними, придавливая к земле весом автоматов и видом масок. Им все было чуждо. Когда нам удалось проникнуть в здание, мы побежали по залу, убивая одного захватчика за другим. Один пытался схватить женщину, я ударил его прикладом по зубам. Трое у заднего выхода подняли руки, и я расстрелял их прямо у стены.

После я выносил на руках детей. Они тяжело дышали. Маленькие обескровленные тела стали совсем легкими. Я нес маленьких ангелочков, наполненных благословением и легкостью.

Рассказываю Ивану об операции. Он сидит за столом на моей кухне и восхищенно слушает про то, как команда просочилась в помещение, словно вода, во все возможные щели, и не оставила террористам выхода. Иван расспрашивает, как я забирался по крыше и спускался по стене вниз, отталкиваясь ногами.

Его мир расцветает и преображается – это видно по глазам. Я показываю ему свою татуировку, и он хочет сделать похожую. Тотчас мы идем к мастеру и воссоздаем химеру на его груди.

Спускаясь на машине с косогора, я въехал в огромный валун. Машина не подлежит восстановлению, но я отделываюсь несколькими ушибами и переломом. Когда кость выходит наружу, от болевых ощущений теряю голос. Всматриваюсь в открытую рану, как в возможность познать настоящее.