Немая пуля

Но оставшаяся часть, вместо того чтобы пойти в ряд благотворительных организаций, к которым он, как известно, проявлял интерес, идет на формирование целевого фонда для Школы механических искусств Бисби, единственным попечителем которой является мистер Денни. Конечно, я мало что знаю об интересах моего опекуна, пока он был жив, но мне кажется странным, что он так радикально изменился, и, кроме того, новое завещание так сформулировано, что, если я умру без детей, мой миллион также перейдет в эту школу – место безымянное.

– Почему вы должны удивляться – по крайней мере, какие еще у вас есть причины для удивления?

– О, я не могу их выразить. Может быть, в конце концов, это всего лишь глупая женская интуиция. Но в последние несколько дней я часто думала об этой болезни моего опекуна. Это было так странно. Он всегда был таким осторожным. И вы знаете, что богатые не часто болеют тифом.

– У вас нет оснований предполагать, что он умер не от брюшного тифа?

Она колебалась.

– Нет, – ответила она, – но если бы вы знали мистера Бисби, вам бы это тоже показалось странным. Он испытывал ужас перед инфекционными и заразными болезнями. Его квартира и загородный дом были образцами. Ни один санаторий не мог бы быть более пунктуальным. Он жил тем, что один из его друзей назвал антисептической жизнью. Может быть, я глупа, но сейчас это становится все ближе и ближе ко мне, и… ну, я бы хотела, чтобы вы занялись этим делом. Пожалуйста, успокойте мой разум и убедите меня, что все в порядке, что все это естественно.

– Я помогу вам, мисс Бисби. Завтра вечером я хочу спокойно съездить в Бисби-холл. Вы увидите, что все в порядке. Мне нужны соответствующие распоряжения, чтобы я мог провести тщательное расследование.

Я никогда не забуду безмолвную и красноречивую благодарность, с которой она пожелала мне спокойной ночи после обещания Кеннеди.

Кеннеди сидел, прикрыв глаза рукой, целый час после того, как она ушла. Затем он внезапно вскочил.

– Уолтер, – сказал он, – пойдем к доктору Беллу. Я знаю там старшую медсестру. Возможно, мы что-нибудь узнаем.

Когда мы сидели в зале ожидания с толстыми восточными коврами и красивой мебелью из красного дерева, я поймал себя на том, что возвращаюсь к нашему разговору ранним вечером.

– Ей-богу, Кеннеди, ты был прав, – воскликнул я. – Если в этой ее зародышевой идее и есть что-то, то это действительно вершина драматизма – это дьявольщина.