Л.К.П. Автобиографический роман

На Руси была и есть такая поговорка: если бьет – значит, любит. Вот так местные мужики в большинстве своем выказывали свою «любовь» к женам. Да и по всей России было принято отрываться на женах рукоприкладством – дескать, знай, баба, кто в доме хозяин. Вот они и знали, что без тумаков нет счастливой жизни. «Раз бьет – значит, помнит обо мне», хотя в душе эти несчастные женщины хотели бы иной жизни, но она могла бы им только сниться.

Если отца рано не было дома, то Виталина и дети знали, что ночь будет бессонная.

Если успевала до приезда мужа, то уходила с детьми к соседям в хлев, чтобы переждать гнев тирана-мужа, пока тот протрезвеет.

Елисей хорошо помнил соседских коров, овец да свиней. Наверное, мог по их рылам и мордам всех узнать сегодня. А вот птицу он что-то не вспомнил, обычно кур и гусей практически все держали, у некоторых были еще утки.

Как правило, приходилось бежать в хлев к крестной Елисея, тете Ане, которая сама подвергалась побоям от своего мужа – друга мужа Виталины.

Они, когда распивали спиртные напитки, смело делились своими «подвигами» – кто и как накануне избивал свою жену и как они сегодня пойдут и продолжат свое утверждение в роли глав семейств.

Хлев был спасительным плотом для Виталины и детей, обычно в зимнее время года, а вот в более теплое это были кусты да бурьян где-то недалеко от дома.

Елисей помнил много эпизодов набегов своего отца с кулаками на мать, но один по сей день стоит перед глазами:

«У отца было одноствольное ружье.

Так вот, он как-то зимой пришел домой вечером настолько пьяный, что на ногах еле стоял. Начал кричать и требовать еду, при этом оскорбляя мать последними словами. Мать послушно накрыла на стол, но ему, как всегда, все не понравилось. Конечно, все полетело в потолок и в бедную матушку.

Мы принялись кричать и плакать, а он начал избивать ее, все швырять на пол, затем достал ружье. Он еле стоял на ногах, непонятно каким образом вставил патрон и выстрелил прямо в зале дома.

Попал в сервант – зеркало, стекло, какая-то посуда вдребезги.

Немного покачавшись, он приказал матери и нам всем (а мне тогда было около пяти с половиной лет, Юлию – четыре, а Виталию – три, где-то примерно в этом диапазоне) выйти на улицу практически в чем мать родила. Мать в женской ночной рубашке, а мы все – в классике советского времени – в белых маечках и черных трусиках.