Жил-был Генка

Никого, только он и Тот, Кто над ним разливает такую неприятную и тягостную историю, то ли света, то ли тьмы… Разгадай попробуй… Что-то не разгадывается!

Была семья… Была, а теперь и её нет. На тягучих моментах он невольно вспоминает любовь. А воспоминания не позволяют устроиться как-то определённее. И течёт судьба под косогор, не догнать и не остановить… И сам косогор-то вроде пьяный…

Расстались не на слезах, а на неприязни. Зло тупейшее и пренеприятнейшее сделало себя госпожой случая. Куда подевалась ты, любовь? Когда рассыпалась? Или не было тебя? Или ты посмеялась жестоко? Или…

Но святость всегда неотступно идёт по пятам человека, как и грех.

Равновесия между ними нет, смысл есть. Вот отыскать его надо заплутавшему уму, а это не так-то просто. У Генки нет – ни сил, ни желания. Поистратились к 37 годам…

– К чёрту всё!

Ура! вместе!

Чёрт тут, как тут!

Ну, а раз с ним заключён договор, то, естественно, он и будет сонаследником ожидания. И он постоянно станет насиловать свободу, напитывая ум своими ценностями.

Смерть зовёт к себе всякий миг, зовёт Генку усиленно и он, обдумывая её мерзкий удел, пытается найти правильное решение. Только сумеет ли? Или не сумеет? Смерть коварна, она и безжалостна. Не позволит человеку себя засвидетельствовать правильно, потому что её жало – грех, а грех всегда обречён на скитание.

– Ген, облобызаемся с тобой… – Шепчет обольстительно она.

И он слушает, слушает злобные призывы, слушает набат, сотрясается под их гнётом, но никак не отклоняет их от себя, напротив, зовёт и ищет, ищет и зовёт… В то утро напился, как всегда.

Было противно, и дух изнемогал на смятении, и застыла боль холодцом весьма осторожно. Холодец смерти вычертил сумятицу. Стошнило.

– Чёрт…

Опять соприкоснулся на чертовщину! И вот один появился на отчётливом пылу взбесившейся крови. И как-то туманит преодоление нрава человеческого, словно хочет своим росчерком адовым стереть волю земных часов.

– Тусь-тусь…

Какое-то мерзкое пробуждение обволокло чело, и рассвет погас вдруг так внезапно.

Страх прихлынул сразу ниоткуда, прихлынул как-то неясно, но сжал образ чутко. Шипело и сверкало зло. Хотелось испариться и стать невидимкой.

– Тусь-тусь…

– Пошёл вон! – И бросил банку. Трень-нь-нь-нь… И вдребезги. Но чёрт ухмыльнулся и покрутил чёрным костлявым пальцем большой ручищи около своего виска… И не испарился на приступе отравленного отчаяния, напротив, продолжал играться злобно и ужасно.