Пантелеимон

– Да, – Ермолай осторожно взял юношу под локоть и подвел к воротам, ведущим в сад Ермиппа. – Несколько дней назад ты подарил мазь местному нищему. Я наблюдал за тобой.

Пантолеон, вспомнив, что тогда перед ним промелькнул чей-то силуэт, догадался, что это был Ермолай.

– О, я всего лишь хотел облегчить страдания того римлянина, – признался он. – Я учусь на врача. Прошу вас, не говорите никому о том, что я сделал, ибо мой наставник пока не позволяет мне самостоятельно практиковать.

– Хм! Я вовсе не собирался никому рассказывать о твоем поступке, – молвил Ермолай.

 – И я подозревал, что ты врач, ибо ты носишь ящик со снадобьями в своей суме. Как твое имя?

– Пантолеон.

– Странно, что твои родители тебя так назвали.

– Они хотели, чтобы я был мужественный.

– О, какие имена только не даются нашим детям! – Ермолай тяжело вздохнул. – Ты хрупкий, тонкий, как былинка, и в тебе нет ярости, свойственной львам. Но взор твоих черных глаз выдает мудрость, проницательность и твердость. Сердце у тебя очень искреннее.

К тому же ты сдержан, спокоен и уравновешен – это я успел понять.

– Вы хорошо разбираетесь в людях! – усмехнулся Пантолеон.

– Да, ибо я много с ними общался, пока Август Диоклетиан не начал свои гонения. А потом все изменилось. И вот меня, пресвитера Ермолая, вполне могут предать жестокой казни за то, что я верю во Христа.

– Так вы не просто христианин, а пресвитер! – удивился Пантолеон.

– Да, бесценный юноша. И я вовсе не боюсь тебе сие открыть, хотя понимаю, что ты будешь волен сдать меня властям, если захочешь.

Я иду на риск, ибо ты понравился мне своим необычным великодушием.

Погрузившись в молчание, Пантолеон возвел взор к небу, которое проглядывало сквозь густые кроны абрикосового дерева. Иногда фрукты, срываемые ветром, со стуком падали за пределы забора, прямо на улицу. В знойном воздухе уныло жужжали мухи.

– Моя мать была христианкой, – неохотно произнес Пантолеон.

– Любопытно! Это она воспитала тебя столь великодушным?

– Она умерла, когда я еще не достиг шести лет.

Своим воспитанием я обязан отцу.

– Он добр?

– Он очень добр ко мне, но не к окружающим. По натуре он суров, а после смерти любимой жены ожесточился. Вероятнее всего тем, что вы считаете великодушием, я обязан наследственности. Врачи придают этому явлению огромное значение. Я похож на свою матушку, а она была доброй женщиной.

– Наверное, из-за этого сходства, отец любит тебя еще горячее, – предположил Ермолай.