Живопись, или Живые письма

Моё творчество напоминает театр одного актёра. Его ложи с любовью сконструированы неумелыми руками. Каждое место пронумеровано и символизирует одну из миниатюр. Вместимость небольшая: всего семьдесят семь избранных (?) зрителей. С выпуском этого письма в свет появится семьдесят восьмое.

В этом театре нет аплодисментов, здесь постоянная, давящая тишина. В этом театре нет занавеса, но он непременно появится. Чёрный. Чёрный кусок траурной ткани, прикрывающий позор почившего актёришки.

В этом театре нет декораций, ведь я не работаю с грубостью форм, я не избираю лёгкость, предсказуемость, популярность фактуры.

В этом театре нет зрителей. По крайней мере, для меня, потому что я никогда их не вижу из-за ослепляющей повязки на глазах. А что же есть в этом театре?

Помимо пустой книги отзывов, в нём – искренность и труд, эмоции и смысл. В нём – единственная попытка возвыситься над собой, победить себя, доказать свою состоятельность и право на жизнь. Вместе со мной на сцене играют одержимость, целеустремлённость и надежда.

Надежда на то, что однажды я прозрею и увижу перед собой нечто большее, чем полный зал. Однажды я увижу, что всё это было не напрасно.

А пока…

Я заставляю себя оборачиваться назад, соединяя беленькие кружочки, выстраивая чёткие линии, как в старинной английской игре мельница. Иногда ошибочно, иногда случайно, иногда намеренно я ставил фишки на, казалось бы, неподходящие места, но со временем понимал, что только так-то и нужно было поступать, только это и ничто другое ведёт к успеху.

Я утешаю себя, возвращаясь в прошлый год, в бесплодную, холодную, праздно одинокую, бездушную, мечущуюся, измученную петербургскую зиму.

Я был словно ручка с высохшими чернилами: чувствуя своё предназначение и просыпающийся вулкан таланта, я не мог выдавить из себя ни единой строчки.

Я не писал, а царапал бумагу. Я не размышлял, а симулировал мысль. Я не жил, а лишь имитировал жизнь.

Я был совершенно иным, никчёмным и ни на что не годным человеком.

Но всё переменилось. Ещё летом, наслаждаясь тишиной любимой русской деревни, её богатой красотой, я начал писать, заполнился чернилами, проснулся, начал жить.

Скачущий пульс жизни чувствуется наиболее явно тогда, когда я пишу.

Я пишу, следовательно, я существую.

P.S. Хотел набросать пару-тройку тривиальных, обыденных строк, но вдохновение и искренность распорядились иначе.