Каменная книга

Крепкий она давно уже пить не могла (не спалось ночью), а пила так, седьмую воду на киселе, с апельсиновыми корками и шиповником, или цветками липы, или березовыми листиками. Вкусно и тепленько. Ложечка звенела о фарфоровую чашку, динь-динь. Сахар в чай не добавляла, а покусывала шоколадку, заворачивая ее после чаепития обратно в фольгу и кладя на полочку в холодильник.

Ночью пришла Зоя Яковлевна. Она была в том же возрасте, что и умерла, но одета в какое-то легкомысленное одеяние из шелка и газа, к тому же розовое.

Она присела на краешек стула (а быт Анны Владимировны был скорее спартанским, ни дивана, ни удобных кресел – узкая кровать да венские стулья), одергивая подол платья и поправляя прическу, и выжидающе смотрела на Анну Владимировну, когда та проснется. Анна Владимировна приподнялась в постели и вопросительно посмотрела на гостью.

– Лежите, лежите, – закивала головой Зоя Яковлевна.

– Чем могу?… – вежливость Анны Владимировны спросонья была автоматической.

– Вы же ищете? Я и расскажу, где зарыт клад…

– Клад? – Анна Владимировна сразу представила сундук со старинными украшениями, инкрустированными драгоценными камнями столовыми приборами и пр.

и пр.

– Для одних клад в земле лежит, для других по улицам ходит. На двух ножках да понемножку… – Зоя Яковлевна говорила с такой интонацией, с какой читают книжки маленьким детям.

Анна Владимировна старалась все запомнить слово в слово, чтобы потом, при свете дня, расшифровать странное послание.

– Ходит по улицам? – переспросила она, после того как пауза несколько затянулась.

– Была одна нога, да и та сломалась. Вон их сколько порубили-то – тополей!

– Да, говорят, дуплистые они, хрупкие – от сильного ветра на человека могут упасть, на провода…

– А разговоры слушать – зря небо гневить. Ему молчание любо.

После этой фразы Зоя Яковлевна встала и подошла к окну. Напоследок обернулась, как будто хотела добавить что-то очень важное, но передумала. И в одну секунду растаяла, а ведь Анна Владимировна думала, что так бывает только в кино.

Следующие два дня были выходными, и Анна Владимировна смогла их полностью посвятить разбору бумаг, не отвлекаясь на ненужное. Она даже в магазин за хлебом не стала выходить, сообразив какие-то лепешечки из остатков кефира. Была надежда на дневники, но дневников старуха не писала. Письма были, и все они адресованы были ей, кроме одного, в Мариуполь, которое вернулось с комментарием «адресат выбыл», и хранилось в запечатанном конверте.