Воздушный колокол. Книга стихов

«…звали его Китом…»

* * *

…звали его Китом,

шел с приятелем, тот…

Посмотри, как время нас выдает,

я хочу сказать – бремя

слепорожденной жизни не позорней иных,

смерть во дворе-колодце, на глазах у старух —

новое поле брани.

Дослужась до шиша в кармане,

мы, заложники вечности, как утверждал поэт, —

лес букварный в распаде. А в тридцать лет

кровь подводит итоги.

Ты убит ударами карате,

племя новой культуры не мы, а те —

каратисты и йоги.

Осыпается мой словарный лес,

скоро будем мертвы во имя чудес

эры с привкусом серы,

опустеет окраин нелепый стан,

и пойдем на небо под барабан,

как когда-то шли в пионеры.

Я молчу – это время хрипит во мне:

исчезают в огне, колыме, тюрьме

те, чьи губы любили,

те, кто плакали под хмельком,

кого кованым каблуком

прямо в сердце тугое били.

«Сколько горя, сколько черной боли…»

* * *

Сколько горя, сколько черной боли

приняла я в городе Петровом.

Греемся на пепелище старом,

плачемся на пепелище новом.

С нежностью и тайною оглядкой,

чужестранка в этом мире сиром,

узнаю потемкинские пятки

у атлантов, гениев, кумиров…

Но когда у Ксении Блаженной,

у ее часовни жду рассвета:

– Жено, о блаженнейшая жено,

сколько счастья было, сколько света!

«Пела и на клиросе…»

* * *

Пела и на клиросе,

и под небесами,

как звезда, светилася

в деревянном храме.

Обходя без устали

городок-пустыню,

площади и улицы

все перекрестила.

Все согреть старалася

каменное ложе

Ксения Петербургская —

тайная надёжа.

«Запах нашатыря, истлевшего снега…»

* * *

Запах нашатыря, истлевшего снега,

воздух с примесью яда,

битый кирпич, дебильный Ильич,

но только здесь я могу заговаривать тьму,

растворяться и ждать появленья

нескончаемой вереницы женщин —

шатких теней, бредущих след в след

за высокой, в истлевшей шинели,

Ксенией, как свеча горящей.

Они приникают к окнам, вглядываются в спящих,

вдыхают запах тревог и страхов

и благословляют землю под слоем гари,

плоское небо, кованый воздух —

все, чего не любили при жизни.

«Зима на убыль. Ветер тянет мыльней…»

* * *

Зима на убыль. Ветер тянет мыльней,

грязь чавкает со вкусом под ногою,

дрожащее пространство и нагое

для глаз затруднено, преизобильно.

Поэт со мной, москвич с лицом изгоя,

взглянув окрест, проговорил: «Морильня».